Неточные совпадения
В шалаше, из которого
вышла старуха, за перегородкою раненый Дубровский лежал
на походной кровати. Перед ним
на столике лежали его пистолеты, а сабля висела в головах. Землянка устлана и обвешана была богатыми
коврами, в углу находился женский серебряный туалет и трюмо. Дубровский держал в руке открытую книгу, но глаза его были закрыты. И старушка, поглядывающая
на него из-за перегородки, не могла знать, заснул ли он, или только задумался.
Теперь она собиралась ехать всем домом к обедне и в ожидании, когда все домашние сойдутся, прохаживалась медленно по зале, сложив руки крестом
на груди и почти не замечая домашней суеты, как входили и
выходили люди, чистя
ковры, приготовляя лампы, отирая зеркала, снимая чехлы с мебели.
Щель, сделавшаяся между партером и актерами, прикрытая сначала линючим
ковром ламартиновского красноречия, делалась больше и больше; июньская кровь ее размыла, и тут-то раздраженному народу поставили вопрос о президенте. Ответом
на него
вышел из щели, протирая заспанные глаза, Людовик-Наполеон, забравший все в руки, то есть и мещан, которые воображали по старой памяти, что он будет царствовать, а они — править.
Возьми, к примеру, Алешку Лохматого — сколько денег он
на дом потратил, а все-таки
вышло шут его знает что: обои золотые,
ковры персидские, а
на окошках, заместо хороших занавесок, пестрядинные повешены.
Выпили хорошо, закусили того лучше. Потом расселись в кружок
на большом
ковре. Сняв с козлов висевший над огнем котелок, ловец поставил его возле. Татьяна Андревна разлила уху по тарелкам. Уха была
на вид не казиста; сварив бель, ловец не процедил навара, оттого и
вышла мутна, зато так вкусна, что даже Марко Данилыч, все время с усмешкой пренебреженья глядевший
на убогую ловлю, причмокнул от удовольствия и молвил...
Вот как текла эта однообразная и невеселая жизнь: как скоро мы просыпались, что бывало всегда часу в восьмом, нянька водила нас к дедушке и бабушке; с нами здоровались, говорили несколько слов, а иногда почти и не говорили, потом отсылали нас в нашу комнату; около двенадцати часов мы
выходили в залу обедать; хотя от нас была дверь прямо в залу, но она была заперта
на ключ и даже завешана
ковром, и мы проходили через коридор, из которого тогда еще была дверь в гостиную.
Бутылка портера уже была выпита, и разговор продолжался уже довольно долго в том же роде, когда полы палатки распахнулись, и из нее выступил невысокий свежий мужчина в синем атласном халате с кисточками, в фуражке с красным околышем и кокардой. Он
вышел, поправляя свои черные усики, и, глядя куда-то
на ковер, едва заметным движением плеча ответил
на поклоны офицеров.
Проходит полгода. В вихре жизненного вальса Вера позабывает своего поклонника и
выходит замуж за красивого молодого Васю, но телеграфист не забывает ее. Вот он переодевается трубочистом и, вымазавшись сажей, проникает в будуар княгини Веры. Следы пяти пальцев и двух губ остались, как видите, повсюду:
на коврах,
на подушках,
на обоях и даже
на паркете.
Кое-как сделав страшное усилие над собою, я встал, но уже не был в состоянии поклониться, и
выходя, провожаемый взглядами соболезнования матери и дочери, зацепил за стул, который вовсе не стоял
на моей дороге, — но зацепил потому, что все внимание мое было устремлено
на то, чтобы не зацепить за
ковер, который был под ногами.
Когда она отдавала
на руки слуге свои вещи, из комнаты Павла Николаевича
вышел другой слуга с серебряным подносом,
на котором стояла посуда, и в отворенную дверь пред нею мелькнул сам Горданов; он был одет в том меховом архалучке, в котором она его встретила у его усадьбы, и, стоя посреди устилавшего всю комнату пушистого
ковра, чистил левою рукой перышком зубы, между тем как правая его рука очень интересно покоилась
на белой перевязи через грудь и левое плечо.
Вот он висит
на краю розовато-серой скалы, спустив бронзовые ноги; черные, большие, как сливы, глаза его утонули в прозрачной зеленоватой воде; сквозь ее жидкое стекло они видят удивительный мир, лучший, чем все сказки: видят золотисто-рыжие водоросли
на дне морском, среди камней, покрытых
коврами; из леса водорослей выплывают разноцветные «виолы» — живые цветы моря, — точно пьяный,
выходит «перкия», с тупыми глазами, разрисованным носом и голубым пятном
на животе, мелькает золотая «сарпа», полосатые дерзкие «каньи»; снуют, как веселые черти, черные «гваррачины»; как серебряные блюда, блестят «спаральони», «окьяты» и другие красавицы-рыбы — им нет числа! — все они хитрые и, прежде чем схватить червяка
на крючке глубоко в круглый рот, ловко ощипывают его маленькими зубами, — умные рыбы!..
Прохор
вышел. Иван Захарыч снял дорожную куртку и повесил ее в шкап. Он был франтоват и чистоплотен. Кабинет по отделке совсем не походил
на другие комнаты дома:
ковер, дорогие обои, огромный письменный стол, триповая мебель, хорошие гравюры в черных нарядных рамках.
На одной стене висело несколько ружей и кинжалов, с лисьей шкурой посредине. В глубине алькова стояла кровать — бронзовая, с голубым атласным одеялом.
В этой спальне прошла ее замужняя жизнь. Все в ней было ее, данное за ней из родительского дома. Обе ореховые кровати, купленные
на ярмарке в Нижнем у московского мебельщика Соловьева с «Устретенки», как произносила ее мать; вот это трюмо оттуда же;
ковер, кисейные шторы, отделка мебели из «морозовского» кретона, с восточными разводами… И два золоченых стульчика в углу около пялец… К пяльцам она не присаживалась с тех пор, как
вышла замуж.
(В глубине сцены Соня повязывает платок
на голове Двоеточия. Смех. Из леса, около
ковра с закусками,
выходит Замыслов, берет бутылку вина и стаканы и идет к Басову, за ним идет Двоеточие, отмахиваясь руками oт Сони.)
Елизавету же Петровну, как видно, сильно заняло ее новое предположение, так что,
выйдя из-за стола, она, не теряя ни минуты, позвала Марфушу и дворника и заставила их вещи свои перетаскивать в комнату Елены, а вещи Елены — в свою комнату, и при этом последнюю заметно старалась убрать как можно наряднее; для этой цели Елизавета Петровна оставила в этой комнате свой
ковер, свой ломберный стол и
на нем вазы с восковыми цветами.
По случаю пыли
на драпировке,
коврах и
на мебели у него
вышла целая история с хозяином отеля.
Детские комнаты в доме графа Листомирова располагались
на южную сторону и
выходили в сад. Чудное было помещение! Каждый раз, как солнце было
на небе, лучи его с утра до заката проходили в окна; в нижней только части окна завешивались голубыми тафтяными занавесками для предохранения детского зрения от излишнего света. С тою же целью по всем комнатам разостлан был
ковер также голубого цвета и стены оклеены были не слишком светлыми обоями.
Вот и они
вышли. А уж пан сидит
на ковре, велел подать фляжку и чарку, наливает в чарку горелку и подчивает Романа. Эге, хороша была у пана и фляжка и чарка, а горелка еще лучше. Чарочку выпьешь — душа радуется, другую выпьешь — сердце скачет в груди, а если человек непривычный, то с третьей чарки и под лавкой валяется, коли баба
на лавку не уложит.
Федя вместо ответа разостлал
на постели Бучинского потертый персидский
ковер и положил дорожную кожаную подушку: Карнаухов нетвердой походкой перебрался до приготовленной постели и, как был, комом повалился взъерошенной головой в подушку. Федя осторожно накрыл барина пестрым байковым одеялом и
на цыпочках
вышел из комнаты; когда дверь за ним затворилась, Карнаухов выглянул из-под одеяла и с пьяной гримасой, подмигивая, проговорил...
— Обновился майский день моего ангела, девятого числа мая; встаю я, судари мои, рано;
вышел на цыпочках, потихоньку умылся, потому что я у них, у Марфы Андревны, в ножках за ширмою,
на ковре спал; оделся, да и пошел в церковь.
Подъедет, и
выходит торопливо-небрежно, как будто ничего удивительного нет ни в этих санях, ни в лошади, ни в Феофане, который изогнет спину и вытянет руки так, как их, кажется, держать долго нельзя,
выйдет князь в кивере и шинели с бобровым седым воротником, закрывающим румяное, чернобровое красивое лицо, которое бы никогда закрывать не надо,
выйдет, побрякивая саблей, шпорами и медными задниками калош, ступая по
ковру, как будто торопясь и не обращая внимания
на меня и
на Феофана, то,
на что смотрят и чем любуются все кроме его.
Николай Николаевич только теперь заметил, что ноги его ступали неслышно и мягко, как по
ковру. Вправо и влево от тропинки шел невысокий, путаный кустарник, и вокруг него, цепляясь за ветки, колеблясь и вытягиваясь, бродили разорванные неясно-белые клочья тумана. Странный звук неожиданно пронесся по лесу. Он был протяжен, низок и гармонично-печален и, казалось,
выходил из-под земли. Студент сразу остановился и затрясся
на месте от испуга.