Неточные совпадения
Так умный
врач глядит спокойно на появляющиеся временные припадки и сыпи, показывающиеся на теле, не истребляет их, но всматривается внимательно, дабы
узнать достоверно, что именно заключено внутри человека.
— Полно, — не спеша перебил его Базаров. —
Врачу непозволительно так говорить. Все признаки заражения, ты сам
знаешь.
— А
знаете, — сказал он, усевшись в пролетку, — большинство задохнувшихся, растоптанных — из так называемой чистой публики… Городские и — молодежь. Да. Мне это один полицейский
врач сказал, родственник мой. Коллеги, медики, то же говорят. Да я и сам видел. В борьбе за жизнь одолевают те, которые попроще. Действующие инстинктивно…
— Будучи несколько, — впрочем, весьма немного, — начитан и
зная Европу, я нахожу, что в лице интеллигенции своей Россия создала нечто совершенно исключительное и огромной ценности. Наши земские
врачи, статистики, сельские учителя, писатели и вообще духовного дела люди — сокровище необыкновенное…
Был он
врач добросовестный, человек прекрасный и благочестивый, какой-то гернгутер или «моравский брат» — уж не
знаю наверно.
Лопухов положительно
знал, что будет ординатором (
врачом) в одном из петербургских военных гошпиталей — это считается большим счастьем — и скоро получит кафедру в Академии.
Наш доктор
знал Петровского и был его
врачом. Спросили и его для формы. Он объявил инспектору, что Петровский вовсе не сумасшедший и что он предлагает переосвидетельствовать, иначе должен будет дело это вести дальше. Губернское правление было вовсе не прочь, но, по несчастию, Петровский умер в сумасшедшем доме, не дождавшись дня, назначенного для вторичного свидетельства, и несмотря на то что он был молодой, здоровый малый.
Другой, страдающий кровохарканием,
узнав, что я
врач, всё ходил за мной и спрашивал, не чахотка ли у него, и пытливо засматривал мне в глаза.
В назначенный день, 13 августа, утром, смотритель тюрьмы,
врач и я подходили не спеша к канцелярии; Прохоров, о приводе которого было сделано распоряжение еще накануне, сидел на крыльце с надзирателями, не
зная еще, что ожидает его.
— Тараса Семеныча вы
знаете? А это два купца Ивановых… три купца Поповых… старший городской
врач Кацман, а это его помощник, доктор медицины Кочетов… член управы Голяшкин.
На другой день Великой пречистой третьему Спасу празднуют. Праздник тоже честно́й, хоть и поменьше Успеньева дня. По местам тот праздник кануном осени зовут; на него, говорят, ласточкам третий, последний отлет на зимовку за теплое море; на тот день, говорят,
врач Демид на деревьях ли́ству желтит. Сборщикам и сборщицам третий Спас кстати;
знают издавна они, что по праздникам благодетели бывают добрей, подают щедрее.
Ей стало хуже. Осмотрев больную и
узнав, что она взволновалась от разговоров,
врач строго запретил говорить с ней, пока совсем не оправится.
Общество живет слишком неверными представлениями о медицине, и это главная причина его несправедливого отношения к
врачам; оно должно
узнать силы и средства врачебной науки и не винить
врачей в том, в чем виновато несовершенство науки. Тогда и требовательность к
врачам понизилась бы до разумного уровня.
И там бедняк
узнает, что не всегда можно мыслить последовательно, что
врача за отсутствие бескорыстия можно упрятать в тюрьму, а все остальные люди пользуются правом невозбранно распоряжаться своим кошельком и трудом; за отказ в помощи умирающему с голоду человеку им предоставляется право ведаться только с собственною совестью, и если совесть эта достаточно тверда, то они могут гордо нести свои головы и пользоваться всеобщим почетом.
— Да, говорит, его д-р N. лечил… Скажите, пожалуйста, доктор, отчего среди
врачей так много бессердечных, корыстолюбивых людей? Этот д-р N. приехал раз, осмотрел Васю; приглашаю его во второй раз, — я, говорит, уж
знаю его болезнь, могу и так, не видя, прописать вам рецепт…
Как же в данном случае следует поступать? Ведь я не решил вопроса, — я просто убежал от него. Лично я мог это сделать, но что было бы, если бы так поступали все? Один старый
врач, заведующий хирургическим отделением N-ской больницы, рассказывал мне о тех терзаниях, которые ему приходится переживать, когда он дает оперировать молодому
врачу: «Нельзя не дать, — нужно же и им учиться, но как могу я смотреть спокойно, когда он, того и гляди, заедет ножом черт
знает куда?!»
Врачи не хотят идти в глушь, а хотят непременно жить в культурных центрах; понятно, что в этих центрах наблюдается перепроизводство, но перепроизводство это совершенно искусственное:
врачи в центрах голодают, а деревня гибнет и вырождается, не
зная врачебной помощи.
Люди
знали бы, что каждый новый больной представляет собою новую, неповторяющуюся болезнь, чрезвычайно сложную и запутанную, разобраться в которой далеко не всегда может и
врач со всеми его знаниями.
Я ближе увидел отношение больных к
врачам, ближе
узнал своих товарищей-врачей.
Кое-как я нес свои обязанности, горько смеясь в душе над больными, которые имели наивность обращаться ко мне за помощью: они, как и я раньше, думают, что тот, кто прошел медицинский факультет, есть уже
врач, они не
знают, что
врачей на свете так же мало, как и поэтов, что
врач — ординарный человек при теперешнем состоянии науки — бессмыслица.
«Читая эти два описания, — говорит профессор В. А. Манассеин, — не
знаешь, чему более дивиться: тому ли хладнокровию, с которым экспериментатор дает сифилису развиться порезче для большей ясности картины и «чтобы показать больного большему числу
врачей», или же той начальнической логике, в силу которой подчиненного можно подвергнуть тяжкой, иногда смертельной болезни, даже не спросив его согласия.
Древнерусские иноки-целители не
знали платы за лечение; они были «
врачами безмездными».
Та же гигиеническая выставка, так много показавшая, что дает медицина, для г. фельетониста не существует: из всей выставки он видит только этот «случайно найденный полип» и обливает за него презрением
врачей и медицину, даже не интересуясь
узнать, возможно ли при жизни открыть такой полип.
Мне кажется, основанием этому мне послужило то очень распространенное мнение, которое бессознательно разделял и я: «Ты —
врач, значит, ты должен уметь
узнать и вылечить всякую болезнь; если же ты этого не умеешь, то ты — шарлатан».
Деревня, действительно, гибнет и вырождается, не
зная врачебной помощи. Но неужели причина этого лежит в том, что у нас мало
врачей? Половина русского населения ходит в лаптях, — неужели это оттого, что у нас мало сапожников? Увеличивайте число сапожников без конца — в результате получится лишь одно: самим сапожникам придется ходить в лаптях, а кто ходил в лаптях, тот и будет продолжать ходить в них.
Здесь замечу в скобках о том, о чем
узнал очень долго спустя: будто бы Бьоринг прямо предлагал Катерине Николаевне отвезти старика за границу, склонив его к тому как-нибудь обманом, объявив между тем негласно в свете, что он совершенно лишился рассудка, а за границей уже достать свидетельство об этом
врачей. Но этого-то и не захотела Катерина Николаевна ни за что; так по крайней мере потом утверждали. Она будто бы с негодованием отвергнула этот проект. Все это — только самый отдаленный слух, но я ему верю.
—
Знал ли ты, что это лекарство ядовито и опасно для жизни, если принять его более предписанного
врачом?
Тот грустно наклонил голову и лишь благодарным взглядом ответил
врачу. Больная
узнала Ивана Павловича и протянула к нему свою руку. Карнеев подал ей свою, она крепко ухватилась за нее и видимо не хотела выпускать. Доктор подвинул ему стул. Иван Павлович сел, не отнимая у Лиды своей руки.
— Конечно, поприще
врача прекрасно, но я не
знаю, отчего же Владимиру Петровичу не идти по гражданской части, когда всеми средствами стараются, чтоб образованные молодые люди шли в службу.
Gnadige Frau сомнительно покачала головой: она очень хорошо
знала, что если бы Сверстов и нашел там практику, так и то, любя больше лечить или бедных, или в дружественных ему домах, немного бы приобрел; но, с другой стороны, для нее было несомненно, что Егор Егорыч согласится взять в больничные
врачи ее мужа не иначе, как с жалованьем, а потому gnadige Frau, деликатная и честная до щепетильности, сочла для себя нравственным долгом посоветовать Сверстову прибавить в письме своем, что буде Егор Егорыч хоть сколько-нибудь найдет неудобным учреждать должность
врача при своей больнице, то, бога ради, и не делал бы того.
Кружок графа состоял из немногих лиц: священник отец Иван, Федор Карлович фон Фрикен, продолжавший и после падения графа сохранять к нему чисто сердечную привязанность, домашний
врач графа Семен Павлович Орлицкий, и два-три офицера из тех, которые,
зная слабость Алексея Андреевича, даже беглым взглядом не обращали внимания на Татьяну Борисовну.
Граф через Федора Карловича фон Фрикена предложил
врачу новгородоского госпиталя, Ивану Ивановичу Азиатову, которого граф Алексей Андреевич
знал ранее и часто у него пользовался, и даже был крестным отцом его сына, занять место Орлицкого, но тот уклонился и просил поблагодарить графа за оказанную честь.
— Пожалуйста, поторопитесь, так как вы
знаете, что граф без
врача долго оставаться не может.
В Петербурге он был больше известен как
врач духа, чем
врач тела, и потому, по преимуществу, лечил женщин, которых сам очень любил и
знал их и понимал до тонкости.
«Воспаление легких у меня, конечно, получится. Крупозное, после такой поездки. И, главное, что я с нею буду делать? Этот
врач, уж по записке видно, еще менее, чем я, опытен. Я ничего не
знаю, только практически за полгода нахватался, а он и того менее. Видно, только что из университета. А меня принимает за опытного…»
Схватило. Вот черт! Экзотическое растение. Граф, коллега!
Знаете что, времени у нас вагон, до прихода гостей прошвырнемся в «Баварию». Пиво при тоске прямо
врачами прописано.
Доктор же Попов служил санитарным
врачом где-то на юге, и никто в редакции точно даже не
знал, где он находится.
Отверженный, гонимый, без приюта,
Давно в пустыне мира он блуждал,
Век протекал за веком, как минута,
Отступник смерти никогда не
знал.
И на вопрос созвездий изумленных,
Кто осудил его навеки жить,
Шептал: «Из всех
врачей, мной оскорбленных,
Никто не захотел меня лечить...
Но как раз «Записки
врача» дали мне такую славу, которой без них я никогда бы не имел и которой никогда не имели многие писатели, гораздо более меня, одаренные.
Знал я несколько таких. Их высоко ценили любители литературы. Но широкой публике они были совершенно неизвестны. В вагоне скажет случайному спутнику свою фамилию, а тот...
Папа был в школе Конопацких годовым
врачом. От него я
узнал, что все Конопацкие уже переехали на дачу, в Туле только Мария Матвеевна и Люба. Люба кончила курс с золотою медалью. Через папу она передала мне, что ждет исполнения моего обещания.
Нахмурив брови и в упор глядя в лицо студенту, Раубер обстоятельно объясняет ему, что цветная тряпочка, которую он на себя навесил, никак не может способствовать изучению анатомии, а тот, кто не
знает анатомии, не может быть
врачом, никоим образом не может!
Так это было не по-московски! Во-первых, ну, полицейский
врач, — что же из того? А во-вторых: счел человек нужным почему-нибудь отказать, — и лицо станет растерянным, глаза забегают… «Я,
знаете, с удовольствием бы… Но, к сожалению, помещение тесное… Несмотря на все желание, никак не могу…» А тут, как острым топором отрубила: «избавьте!»
На углу, в полупустом гараже мы взяли аэро, I опять, как тогда, села за руль, подвинула стартер на «вперед», мы оторвались от земли, поплыли. И следом за нами все: розово-золотой туман; солнце, тончайше-лезвийный профиль
врача, вдруг такой любимый и близкий. Раньше — все вокруг солнца; теперь я
знал, все вокруг меня — медленно, блаженно, с зажмуренными глазами…
Старик Гриневич,
врач старого закала, лечивший людей бузиной да ромашкой, и то перекрестясь, и писавший вверху рецептов: «cum Deo», [с Богом (лат.).] разведав, в чем заключается вина Иосафа Платоновича, и
узнав, что с ним и по его вине обречены к страданиям многие, поморщился и сказал дочери...
Человек без вести пропал в доме! Горданов решительно не
знал, что ему думать, и считал себя выданным всеми… Он потребовал к себе следователя, но тот не являлся, хотел позвать к себе
врача, так как
врач не может отказаться посетить больного, а Горданов был в самом деле нездоров. Но он вспомнил о своем нездоровье только развязав свою руку и ужаснулся: вокруг маленького укола, на ладони, зияла темненькая каемочка, точно бережок из аспидированного серебра.
Его жене нездоровилось, и он пригласил меня,
узнав, что я
врач.
Я решительно потерялся и не
знал, как понимать мне Кузьму: виновность свою он отрицал безусловно, да и предварительное следствие было против его виновности: убита была Ольга не из корыстных целей, покушения на ее честь, по мнению
врачей, «вероятно, не было»; можно было разве допустить, что Кузьма убил и не воспользовался ни одною из этих целей только потому, что был сильно пьян и потерял соображение или же струсил, что не вязалось с обстановкой убийства?..
Андрей Ефимыч
знает, что при теперешних взглядах и вкусах такая мерзость, как палата № 6, возможна разве только в двухстах верстах от железной дороги, в городке, где городской голова и все гласные — полуграмотные мещане, видящие во
враче жреца, которому нужно верить без всякой критики, хотя бы он вливал в рот расплавленное олово; в другом же месте публика и газеты давно бы уже расхватали в клочья эту маленькую Бастилию.
Б. Что же касается, в частности, до находящегося на скамье подсудимых больного пискаря, то хотя он и утверждает, что ничего не
знал и не
знает об этой истории, потому-де, что был болен и, по совету
врачей, лежал в иле, но запирательству его едва ли можно дать веру, ибо вековой опыт доказывает, что больные злоумышленники очень часто бывают вреднее, нежели самые здоровые.
Он сумел, однако, скрыть свою тревогу с искусством тонкого дипломата, но по приезде домой тотчас послал за Лестоком. Напрасно прождал он его всю ночь, не смыкая глаз.
Врач цесаревны явился только на следующий день и рассказал со слов Екатерины Петровны содержание вчерашнего разговора. Маркиз понял всю опасность своего положения. Правительница
знала и была настороже.