Неточные совпадения
Для чего этим трем барышням нужно было говорить через день по-французски и по-английски; для чего они в известные часы играли попеременкам на фортепиано, звуки которого слышались у брата наверху, где занимались студенты; для чего ездили эти учителя французской
литературы, музыки, рисованья, танцев; для чего в известные часы все три барышни с М-llе Linon подъезжали в коляске к Тверскому бульвару в своих атласных шубках — Долли в длинной, Натали в полудлинной, а Кити в совершенно короткой, так что статные ножки ее в туго-натянутых красных чулках были на всем
виду; для чего им, в сопровождении лакея с золотою кокардой на шляпе, нужно было ходить по Тверскому бульвару, — всего этого и многого другого, что делалось в их таинственном мире, он не понимал, но знал, что всё, что там делалось, было прекрасно, и был влюблен именно в эту таинственность совершавшегося.
— Друг мой, я знаю одного прелестнейшего и милейшего русского барчонка: молодого мыслителя и большого любителя
литературы и изящных вещей, автора поэмы, которая обещает, под названием: «Великий инквизитор»… Я его только и имел в
виду!
Дом Уварова и был за этот период тем местом, где на русской почве (несмотря на международный гуманизм Сергея Федоровича) мои писательские стремления усилились и проявляли себя и в усиленном интересе к всемирной
литературе и все возраставшей любовью к театру, в
виде сценических опытов.
Затевались, правда, разные коммунистические общежития, на брак и сожительство стали смотреть по-своему, стояли за все
виды свободы, но и в этой сфере чувств, понятий и правил тогда и слыхом не слыхать было об умышленном цинизме, о порнографии, о желании вводить в
литературу разнузданность воинствующего эротизма.
Случилось так, что русская
литература впервые предстала передо мной в
виде одного только «Вестника Юго — Западной и Западней России», издававшегося для целей обрусения Говорским.
Так многое из этой
литературы и доныне осталось в моей памяти в
виде ярких, но бессвязных обрывков…
Около нее вертелись бессменно Петр Степанович, состоявший на побегушках маленький чиновник Лямшин, в оно время посещавший Степана Трофимовича и вдруг попавший в милость в губернаторском доме за игру на фортепиано; отчасти Липутин, которого Юлия Михайловна прочила в редакторы будущей независимой губернской газеты; несколько дам и девиц и, наконец, даже Кармазинов, который хоть и не вертелся, но вслух и с довольным
видом объявил, что приятно изумит всех, когда начнется кадриль
литературы.
Действительно,
литература наша находится как бы в переходном положении, именно по случаю постепенного упразднения того округленного пустословия, которое многими принималось за винословность, но, в сущности, эта последняя совсем не изгибла, а только преподносится не в форме эмульсии, а в
виде пилюли — глотай!
Мы, немцы, имеем старинную культуру, у нас есть солидная наука, блестящая
литература, свободные учреждения, а вы делаете
вид, как будто все это вам не в диковину.
Дикости в проявлениях жизни общественной, разноголосица во всех сферах общества, фанфаронство общим и народным делом, вопросительный знак значительной части дворянства пред новым экономическим бытом, финансовый кризис, зловещие тучи на окраинах, государственные затруднения, неумелость, злорадство, апатия к серьезному здравомысленному делу, непонимание прямых народных интересов, подпольная интрига и козни, наплыв революционных прокламаций и брань, брань, одна повальная брань в несчастной полунемотствующей
литературе и, наконец, в
виде паллиативы, эта безумная и развратная оргия канкана, — вот общая картина того положения, в котором застал Россию 1862 год.
Ходил в театр: давали пьесу, в которой показано народное недоверие к тому, что новая правда воцаряется. Одно действующее лицо говорит, что пока в лежащих над Невою каменных «свинтусах» (сфинксах) живое сердце не встрепенется, до тех пор все будет только для одного
вида. Автора жесточайше изругали за эту пьесу. Спрашивал сведущих людей: за что же он изруган? За то, чтобы правды не говорил, отвечают… Какая дивная
литература с ложью в идеале!
Поэтому, в
виду благодетельного поворота нашей
литературы в смысле пенкоснимательства, мы не обинуясь и во всеуслышание говорим: не раздражайте!
Но ежели бы кто, видя, как извозчик истязует лошадь, почел бы за нужное, рядом фактов, взятых из древности или и в истории развития современных государств, доказать вред такого обычая, то сие не токмо не возбраняется, но именно и составляет тот высший
вид пенкоснимательства, который в современной
литературе известен под именем"науки".
Колоссальная фраза, выработанная в последние годы нашими публицистами и приведенная нами в конце прошедшей статьи, составляет еще не самую темную сторону современной
литературы. Оттого наша первая статья имела еще характер довольно веселый. Но теперь, возобновляя свои воспоминания о прошлом годе, чтобы выставить на
вид несколько литературных мелочей, мы уже не чувствуем прежней веселости: нам приходится говорить о фактах довольно мрачных.
С другой стороны — и публика, которая прочтет нашу статью, не должна, нам кажется, вывести из нее слишком дурного заключения для
литературы. Не много надо проницательности, чтобы понять, что все наше недовольство относится не столько к
литературе, сколько к самому обществу. Мы решительно не намерены противоречить, ежели кто-нибудь из литераторов захочет предложить возражения и ограничения наших мнений, например, в таком
виде...
Один из
видов гласности составляла обличительная
литература.
Говоря это, мы вовсе не имеем в
виду те теории, по которой
литература должна непременно похищать с неба огонь, подобно Прометею, и сообщать его людям.
Но Екатерине, несмотря на обнаруженную ею любовь к
литературе, иное могло быть представлено в превратном
виде; иным авторам могли быть в ее глазах приписаны неблагонамеренные тенденции, и тогда уже нельзя было рассчитывать на ее защиту.
Она очень не любила, когда под
видом гласности в
литературу прокрадывались какие-нибудь «продерзкие речи».
Таким образом, во все время царствования Екатерины русская
литература постоянно повторяла ту мысль, что писателям дана полная свобода откровенно высказывать все, что угодно. Мысль эта сделалась постоянным и непреложным мнением и много раз высказывалась и впоследствии, долго спустя после смерти Екатерины. Так, например, Карамзин в своей записке «О старой и новой России», указавши на свободу печати при Екатерине, приводит даже и объяснение этого явления в таком
виде...
Но в
видах Екатерины вовсе не было того, чтобы дать
литературе неограниченное право рассуждать о политических предметах и смеяться над всем, что не будет нравиться писателям.
Говорили о закусках и разных удивительных блюдах с
видом заслуженных гастрономов. Потом об охоте, о замечательных собаках, о легендарных лошадях, о протодьяконах, о певицах, о театре и, наконец, о Говорили о закусках и разных удивительных блюдах с
видом заслуженных гастрономов. Потом об охоте, о замечательных собаках, о легендарных лошадях, о протодьяконах, о певицах, о театре и, наконец, о современной
литературе.
Мы нарочно долго останавливались на разборе произведений, помещенных здесь ею, имея в
виду проследить ее участие в
литературе нашей, не официальное, а, так сказать, приватное, домашнее.
То же старание представлять все не в простом, естественном
виде господствовало тогда, по подражанию французам, и во всей нашей
литературе; и те же сентиментальные, приторные чувства находим мы во множестве песен, которые сочинялись тогда по образцу народных и имели большой успех.
Пока еще известная идея находится в умах, пока еще она только должна осуществиться в будущем, тут-то
литература и должна схватить ее, тут-то и должно начаться литературное обсуждение предмета с разных сторон и в
видах различных интересов.
Поэтому и в
литературе их, хотя возвышеннейшие роли играются богами, полубогами, царями и героями, с другой стороны, и народ является нередко в
виде хора, играющего роль здравомысла и хладнокровно обсуживающего преступления и глупости [главных] действующих лиц пьесы.
«Шекспиру название великого подходит само собой, если же прибавить, что независимо от величия он сделался еще реформатором всей
литературы и, сверх того, выразил в своих произведениях не только явления жизни ему современные, но еще пророчески угадал по носившимся в его время лишь в зачаточном
виде мыслям и взглядам то направление, какое общественный дух примет в будущем (чему поразительный пример мы видим в «Гамлете»), то можно безошибочно сказать, что Шекспир был не только великим, но и величайшим из всех когда-либо существовавших поэтов и что на арене поэтического творчества равным ему соперником была лишь та самая жизнь, которую он изобразил в своих произведениях с таким совершенством».
Датский историк
литературы, знаменитый Брандес, — тот, которого не пустили в Россию […знаменитый Брандес… которого не пустили в Россию… — имеется в
виду скандал вокруг высылки из России датского литературного критика Георга Брандеса (1842–1927) — "на основании параграфа об евреях без проживания"(см.: Книга о Владимире Соловьеве.
Я ведь имел в
виду вообще современную нашу
литературу и если проверил свою мысль несколькими беглыми замечаниями о его романе, так это потому, что он мне попался под руку.
Литература, по своему существу долженствующая быть проводником идей просвещенных, а не невежественных, сделала, однако, очень мало по этому вопросу, который теперь для нас несравненно важнее не только пиитического описания разных
видов розы или лекций о санскритском эпосе, но даже и всех достоинств г-жи Свечиной.
В
виде сентенций о том, как «самый презренный и даже преступный человек есть тем не менее брат наш» и т. п., — гуманический идеал проявлялся еще в нашей
литературе конца прошлого столетия вследствие распространения у нас в то время идей и сочинений Руссо.
Что касается до другой цели, которую мы имели в
виду в этой статье, — она также не чужда
литературе.
Сочинить брошюрку о том, что эпос Гомера воскрес в усовершенствованном
виде в «Мертвых душах», провозгласить Лермонтова Байроном, поставить Островского выше Шекспира — это все не новость в русской
литературе.