Неточные совпадения
Вошел
доктор, аккуратный старичок, немец, озираясь с недоверчивым
видом; подошел к больному, взял пульс, внимательно ощупал голову и с помощью Катерины Ивановны отстегнул всю смоченную кровью рубашку и обнажил грудь больного.
Тогда, испуганный этим, он спрятался под защиту скуки, окутав ею себя, как облаком. Он ходил солидной походкой, заложив руки за спину, как Томилин, имея
вид мальчика, который занят чем-то очень серьезным и далеким от шалостей и буйных игр. Время от времени жизнь помогала ему задумываться искренно: в середине сентября, в дождливую ночь,
доктор Сомов застрелился на могиле жены своей.
Так и мне уж становилось жаль бросить мой 8-й нумер, Готтентотскую площадь, ботанический сад,
вид Столовой горы, наших хозяев и, между прочим, еврея-доктора.
Наши, то есть Посьет и Гошкевич, собрались идти на гору посмотреть
виды, попытаться, если можно, снять их;
доктор тоже ушел, вероятно, искать немцев.
Затем, представив свои соображения, которые я здесь опускаю, он прибавил, что ненормальность эта усматривается, главное, не только из прежних многих поступков подсудимого, но и теперь, в сию даже минуту, и когда его попросили объяснить, в чем же усматривается теперь, в сию-то минуту, то старик
доктор со всею прямотой своего простодушия указал на то, что подсудимый, войдя в залу, «имел необыкновенный и чудный по обстоятельствам
вид, шагал вперед как солдат и держал глаза впереди себя, упираясь, тогда как вернее было ему смотреть налево, где в публике сидят дамы, ибо он был большой любитель прекрасного пола и должен был очень много думать о том, что теперь о нем скажут дамы», — заключил старичок своим своеобразным языком.
Он узнал Наташу в опасную минуту, когда ее неведению и невинности готовились сети. Матери, под
видом участия и старой дружбы, выхлопотал поседевший мнимый друг пенсион, присылал
доктора и каждый день приезжал, по вечерам, узнавать о здоровье, отечески горячо целовал дочь…
— Я вам объясню, Надежда Васильевна, почему
доктор скрывал от вас мое появление здесь, — заговорил Привалов, опуская глаза. — Он боялся, что я могу явиться к вам не совсем в приличном
виде…
Доктор так добр, что хотел, хотя на время, скрыть мои недостатки от вас…
Вошли в канцелярию. Ввели Прохорова.
Доктор, молодой немец, приказал ему раздеться и выслушал сердце для того, чтоб определить, сколько ударов может вынести этот арестант. Он решает этот вопрос в одну минуту и затем с деловым
видом садится писать акт осмотра.
О таких случаях, как
доктор, кладущий в околодок сапожника под
видом больного, чтобы тот шил для его сына сапоги, или чиновник, записывающий к себе в прислуги модистку, которая шьет даром на его жену и детей, — о таких случаях говорят здесь как о печальных исключениях.]
Когда князь полюбопытствовал у Лебедева, для чего он вздумал позвать
доктора, «почти вовсе незнакомого», то Лебедев самодовольно отвечал: «Орден на шее, почтенный человек-с, для виду-с» — и рассмешил князя.
Рядом с Харитиной на первой скамье сидел
доктор Кочетов. Она была не рада такому соседству и старалась не дышать, чтобы не слышать перегорелого запаха водки. А
доктор старался быть с ней особенно любезным, как бывают любезными на похоронах с дамами в трауре: ведь она до некоторой степени являлась тоже героиней настоящего судного дня. После подсудимого публика уделяла ей самое большое внимание и следила за каждым ее движением. Харитина это чувствовала и инстинктивно приняла бесстрастный
вид.
Доктор с виноватым
видом подал заношенный лист почтовой бумаги. Прасковья Ивановна по-писаному разбирала с грехом пополам только магазинные счета и заставила мужа читать вслух.
Живым примером являлся
доктор Кочетов, который все чаще и чаще приходил в редакцию в ненормальном
виде.
Сначала
доктор стеснялся приходить в редакцию в ненормальном
виде, а потом и это чувство простого физического приличия исчезло.
Женившись,
доктор перестал пить и через год принял
вид нормального человека.
Потом появился в нашей квартире гомеопат,
доктор Червинский, круглый человек с толстой палкой в
виде кадуцея со змеей.
Доктор этот был молодой человек и с заносчивым
видом, говоривший резко и даже невежливо.
Постояв перед дворцом, он повернул в длинную улицу налево и опять стал читать приклеенные у ворот бумажки. Одною из них объявлялось, что «сдесь отдаюца чистые, сухие углы с жильцами», другою, что «отдаеца большая кухня в
виде комнаты у Авдотьи Аликсевны, спросить у прачку» и т. п. Наконец над одною калиткой
доктор прочел: «Следственный пристав».
Несмотря на лечение двух городских врачей, приглашенных князем на помощь жившему в имении княжескому
доктору, больная не перенесла пятнистого тифа и отдала Богу душу, не благословив даже дочь и не открыв ей тайны ее рождения, так как в
виду заразительности болезни Марьи Астафьевны, Шуру, по распоряжению князя, перевели на его половину и не пускали к больной.
— Ба! — продолжал
доктор. — Да какой
вид из окон! Это вон вдали-то белеется дубасовская церковь, что ли, вот вправо-то?
— Да-с, — протянул и
доктор, — я разыскал этот
вид с тою целью, чтобы сорвать маску с этого негодяя, и это теперь будет задачей всей моей остальной жизни!
Она начала искать себе «героя», и выбор ее пал на Семена Павловича Орлицкого, мужская красота которого подходила ко многим романическим описаниям — его угрюмый, серьезный
вид не оттолкнул молодой девушки, а напротив, раздражал ее страсть, и она в своих мечтах даже установила причину этой угрюмости, этого нелюдимства в семейном несчастьи
доктора, окружив его ореолом мученика законного брака.
— Да, — отвечал ему
доктор с важным
видом: как большая часть малорослых людей, он, видимо, хотел этим нравственным раздуваньем себя несколько пополнить недостаток своего тела.
Мари слушала
доктора и делала
вид, что как будто бы совершенно не понимала его; тот же, как видно, убедившись, что он все сказал, что ему следовало, раскланялся, наконец, и ушел.
Потом Вихров через несколько минут осмелился взглянуть в сторону могилы и увидел, что гроб уж был вынут, и мужики несли его. Он пошел за ними. Маленький
доктор, все время стоявший с сложенными по-наполеоновски руками на окраине могилы и любовавшийся окрестными
видами, тоже последовал за ними.
Вскоре после того приехал
доктор. Оказалось, что это был маленький Цапкин, который переменился только тем, что отпустил подлиннее свои бакенбарды… С Вихровым он сделал
вид, что как будто бы и знаком не был, но тот не удержался и напомнил ему.
Раз вечером, оставшись в комнате с глазу на глаз с
доктором, она с решительным
видом проговорила...
Доктор, действительно, вернулся дня через два, захватив с собой офтальмоскоп. Он зажег свечку, приближал и удалял ее от детского глаза, заглядывал в него и, наконец, сказал с смущенным
видом...
— У пациентки веселый характер, но теперь — это нервы и каприз, — прошептал мне
доктор с самым серьезным
видом.
Тем страннее шел к ее лицу шаловливый
вид и задорные блестящие взгляды, очень удивлявшие
доктора, самого добрейшего из всех немецких людей в Петербурге.
Когда в гостиной появился
доктор и с детским недоумением посмотрел на всех, как оглушенный теленок, все сдержанно замолчали и даже сделали
вид, что не замечают его.
В сущности, собравшаяся сегодня компания, за исключением
доктора и Сарматова, представляла собой сборище людей, глубоко ненавидевших друг друга; все потихоньку тяготели к тому жирному куску, который мог сделаться свободным каждую минуту, в
виде пятнадцати тысяч жалованья главного управляющего, не считая квартиры, готового содержания, безгрешных доходов и выдающегося почетного положения.
— А, хамова душа твоя! — с каким-то самодовольно-торжествующим
видом обратилась она к больному. — Так и ты тоже бунтовать! Я тебе лесу на избу дала, а ты бунтовать, бесчувственное, неблагодарное ты дерево эдакое! Ну, да ладно! Вот погоди, погоди! выздоравливай-ка, выздоравливай-ка! Вы, батюшка,
доктор, что ли? — обратилась она вдруг к Хвалынцеву.
Большинство вопило «браво!» и требовало «bis!». Только немногие сохраняли необходимую сдержанность и приличие, и в числе этих немногих между прочим были
доктор Адам Яроц и сам Подвиляньский, незаметно проскользнувший в залу. Теперь он старался держаться на глазах у всех и с
видом серьезного равнодушия оглядывал неиствовавшую часть публики.
Посидев безвыходно дома, я заскучал и написал
доктору Павлу Ивановичу письмо с просьбой приехать поболтать. Ответа на письмо я почему-то не получил и послал другое. На второе был такой же ответ, как и на первое… Очевидно, милый «щур» делал
вид, что сердится… Бедняга, получив отказ от Наденьки Калининой, причиной своего несчастья считал меня. Он имел право сердиться, и если ранее никогда не сердился, то потому, что не умел.
Первую бутылку выпивают тоже молча:
доктор — задумавшись, а Михаил Аверьяныч — с веселым, оживленным
видом, как человек, который имеет рассказать что-то очень интересное. Разговор всегда начинает
доктор.
Роща или, вернее, лес этих плантаций кончился, начался спуск, и коляска въехала в дикое ущелье между отвесно поднимающимися горами. По бокам, на этих отвесах, гордо поднимали свои верхушки высокие пальмы различных
видов, преимущественно кокосовые, развесистые тамаринды, пихты и великаны секвойи. В ущелье было прохладно. Коляска двигалась медленно по узкой дороге, загроможденной камнями. И
доктор, и Володя были в восторге, любуясь этой роскошью растительности и мрачным
видом ущелья.
Там наши туристы были встречены целой семьей темнокожих хозяев: мужчинами, женщинами и детьми, и приняты самым радушным образом. Тотчас же на столе появились бананы и апельсины. В большой комнате, пол которой был устлан циновками, было тесно, но относительно чисто; стены были выбелены, кое-какая мебель имела приличный
вид. В боковые комнаты, вероятно, спальные, ни
доктор, ни Володя не заглядывали.
По теории Палтусова, можно было располагать к себе женщин, но непременно молодых, если уже не красивых, завязывать через них связи, пользоваться их доверием, но ни в каком случае не действовать через них на мужей и не ухаживать за ними из личных расчетов, когда они стары да еще имеют на вас любовные
виды.
Доктор не отвечал такой программе.
Доктор и другие из начальников почти никогда их не осматривали, а если и заставали кого с трубкой, то делали
вид, что не замечают.
45-летняя вдова была второю женою покойного заслуженного
доктора Корша и, несмотря на крайнюю ограниченность средств, умела придать своей гостиной и двум молодым дочерям, Антонине и Лидии, совершенно приличный, чтобы не сказать изящный
вид.
Набравшись, как я впоследствии узнал, принципов Руссо, отец не позволял детям употреблять сахару и духов; но
доктора, в
видах питания организма, присудили поить Васю желудковым кофеем с молоком. Напиток этот для нас, не знавших сахару, казался чрезвычайно вкусным, и Вася, еще плохо произносивший слова: Афанасий, брат и кофей, — каждое утро подходил ко мне и тянул к своей кружке, повторяя: «Ась, бать, фофа».
Александра Михайловна заплакала. Андрей Иванович смотрел на нее, и ему стало жалко себя, и в то же время почему-то вспомнилось равнодушное, усталое лицо палатного
доктора и тот равнодушный
вид, с каким он записывал в листок его смертный приговор.
За неделю до Рождества приехал
доктор Благово. И опять мы спорили и по вечерам играли на бильярде. Играя, он снимал сюртук и расстегивал на груди рубаху и вообще старался почему-то придать себе
вид отчаянного кутилы. Пил он немного, но шумно и ухитрялся оставлять в таком плохом, дешевом трактире, как «Волга», по двадцати рублей в вечер.
Доктор не любил нашего хозяйства, потому что оно мешало нам спорить, и говорил, что пахать, косить, пасти телят недостойно свободного человека и что все эти грубые
виды борьбы за существование люди со временем возложат на животных и на машины, а сами будут заниматься исключительно научными исследованиями.
На другой день Долинский пригласил лучшего
доктора, который осмотрел больную и с покойным
видом объявил, что она вовсе не в таком положении, как им кажется.
— Не лежит, а весь
вид имеет сумасшедшего человека; я предлагал было прислать ему
доктора, — не хочет.
Обморок и припадки продолжались два часа. Весь дом был в страхе.
Доктор сомнительно качал головою. Через два часа я вошла в кабинет Петра Александровича. Он только что воротился от жены и ходил взад и вперед по комнате, кусая ногти в кровь, бледный, расстроенный. Я никогда не видала его в таком
виде.
У него даже не появилась мысль, что
доктор Берто мог выразить свое мнение о необходимости для него жизни Ирены совершенно случайно, вывести его из расстроенного
вида князя.
Тревожный огонек на секунду мелькнул в его глазах: он спрашивал себя, что мог
доктор или кто-нибудь другой сказать об нем молодому человеку, давно уже потерянному им из
виду.