Неточные совпадения
Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России
есть теперь весьма много почтенных людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не поговорить с
слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним.
—
Есть у меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка, — сказал Хлобуев, — старушка богомольная: на церкви и монастыри дает, но помогать ближнему тугенька. А старушка очень замечательная. Прежних времен тетушка, на которую бы взглянуть стоило. У ней одних канареек сотни четыре. Моськи, и приживалки, и
слуги, каких уж теперь нет. Меньшому из
слуг будет лет шестьдесят, хоть она и зовет его: «Эй, малый!» Если гость как-нибудь себя не так поведет, так она за обедом прикажет обнести его блюдом. И обнесут, право.
Когда экипаж въехал на двор, господин
был встречен трактирным
слугою, или половым, как их называют в русских трактирах, живым и вертлявым до такой степени, что даже нельзя
было рассмотреть, какое у него
было лицо.
У братьев Платоновых вся дворня работала в саду, все
слуги были садовники, или лучше сказать,
слуг не
было, но садовники исправляли иногда эту должность.
— Знаем все об вашем положении, все услышали! — сказал он, когда увидел, что дверь за ним плотно затворилась. — Ничего, ничего! Не робейте: все
будет поправлено. Все станет работать за вас и — ваши
слуги! Тридцать тысяч на всех — и ничего больше.
В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые
были в тех летах, когда сажают уже детей за стол, но еще на высоких стульях. При них стоял учитель, поклонившийся вежливо и с улыбкою. Хозяйка села за свою суповую чашку; гость
был посажен между хозяином и хозяйкою,
слуга завязал детям на шею салфетки.
Один раз, возвратясь к себе домой, он нашел на столе у себя письмо; откуда и кто принес его, ничего нельзя
было узнать; трактирный
слуга отозвался, что принесли-де и не велели сказывать от кого.
Он
был явно балованный
слуга ленивого барина — нечто вроде русского фигаро.
Мне завещал отец:
Во-первых, угождать всем людям без изъятья —
Хозяину, где доведется жить,
Начальнику, с кем
буду я служить,
Слуге его, который чистит платья,
Швейцару, дворнику, для избежанья зла,
Собаке дворника, чтоб ласкова
была.
Он уже хлопотал и отдавал приказы, выбирал коней и сбрую для молодых сыновей, наведывался и в конюшни и в амбары, отобрал
слуг, которые должны
были завтра с ними ехать.
Увертлив и крепок
был лях, пышной сбруей украшен и пятьдесят одних
слуг привел с собою.
Не хотели гордые шляхтичи смешаться в ряды с другими, и у которого не
было команды, тот ехал один с своими
слугами.
Она
была наполнена вся сидевшими в разных положениях у стен солдатами,
слугами, псарями, виночерпиями и прочей дворней, необходимою для показания сана польского вельможи как военного, так и владельца собственных поместьев.
Слышал он только, что
был пир, сильный, шумный пир: вся перебита вдребезги посуда; нигде не осталось вина ни капли, расхитили гости и
слуги все дорогие кубки и сосуды, — и смутный стоит хозяин дома, думая: «Лучше б и не
было того пира».
— А ей-богу, хотел повесить, — отвечал жид, — уже
было его
слуги совсем схватили меня и закинули веревку на шею, но я взмолился пану, сказал, что подожду долгу, сколько пан хочет, и пообещал еще дать взаймы, как только поможет мне собрать долги с других рыцарей; ибо у пана хорунжего — я все скажу пану — нет и одного червонного в кармане.
Слуга старого времени удерживал, бывало, барина от расточительности и невоздержания, а Захар сам любил
выпить с приятелями на барский счет; прежний
слуга был целомудрен, как евнух, а этот все бегал к куме подозрительного свойства.
Несмотря на все это, то
есть что Захар любил
выпить, посплетничать, брал у Обломова пятаки и гривны, ломал и бил разные вещи и ленился, все-таки выходило, что он
был глубоко преданный своему барину
слуга.
Дом Обломовых
был когда-то богат и знаменит в своей стороне, но потом, Бог знает отчего, все беднел, мельчал и, наконец, незаметно потерялся между нестарыми дворянскими домами. Только поседевшие
слуги дома хранили и передавали друг другу верную память о минувшем, дорожа ею, как святынею.
Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может
быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет
слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью.
Вот отчего Захар так любил свой серый сюртук. Может
быть, и бакенбардами своими он дорожил потому, что видел в детстве своем много старых
слуг с этим старинным, аристократическим украшением.
Захару
было за пятьдесят лет. Он
был уже не прямой потомок тех русских Калебов, [Калеб — герой романа английского писателя Уильяма Годвина (1756–1836) «Калеб Вильямс» —
слуга, поклоняющийся своему господину.] рыцарей лакейской, без страха и упрека, исполненных преданности к господам до самозабвения, которые отличались всеми добродетелями и не имели никаких пороков.
Я, нижайший ваш
слуга,
быв регистратором при разрядном архиве, имел случай употребить место мое себе в пользу.
— На семнадцатом году возраста молодого моего барина отправлен
был он и я в чужие краи с надзирателем, коему предписано
было меня почитать сопутником, а не
слугою.
Слуга. Да хозяин сказал, что не
будет больше отпускать. Он, никак, хотел идти сегодня жаловаться городничему.
Слуга. Да оно-то
есть, пожалуй, да нет.
Слуга. Так-с. Он говорил: «Я ему обедать не дам, покамест он не заплатит мне за прежнее». Таков уж ответ его
был.
Лакей, который с виду
был человек почтенный и угрюмый, казалось, горячо принимал сторону Филиппа и
был намерен во что бы то ни стало разъяснить это дело. По невольному чувству деликатности, как будто ничего не замечая, я отошел в сторону; но присутствующие лакеи поступили совсем иначе: они подступили ближе, с одобрением посматривая на старого
слугу.
Она полагала, что в ее положении — экономки, пользующейся доверенностью своих господ и имеющей на руках столько сундуков со всяким добром, дружба с кем-нибудь непременно повела бы ее к лицеприятию и преступной снисходительности; поэтому, или, может
быть, потому, что не имела ничего общего с другими
слугами, она удалялась всех и говорила, что у нее в доме нет ни кумовьев, ни сватов и что за барское добро она никому потачки не дает.
Он запечатывал конверт к адвокату, когда услыхал громкие звуки голоса Степана Аркадьича. Степан Аркадьич спорил со
слугой Алексея Александровича и настаивал на том, чтоб о нем
было доложено.
В столовой он позвонил и велел вошедшему
слуге послать опять за доктором. Ему досадно
было на жену за то, что она не заботилась об этом прелестном ребенке, и в этом расположении досады на нее не хотелось итти к ней, не хотелось тоже и видеть княгиню Бетси; но жена могла удивиться, отчего он, по обыкновению, не зашел к ней, и потому он, сделав усилие над собой, пошел в спальню. Подходя по мягкому ковру к дверям, он невольно услыхал разговор, которого не хотел слышать.
Он
был в самом ласковом и веселом духе, каким в детстве его часто помнил Левин. Он упомянул даже и о Сергее Ивановиче без злобы. Увидав Агафью Михайловну, он пошутил с ней и расспрашивал про старых
слуг. Известие о смерти Парфена Денисыча неприятно подействовало на него. На лице его выразился испуг; но он тотчас же оправился.
— Пошли ко мне на дом, чтобы закладывали поскорей коляску тройкой, — сказал он
слуге, подававшему ему бифстек на серебряном горячем блюде, и, придвинув блюдо, стал
есть.
Дело
было в том, что когда Левин потребовал одеваться, Кузьма, старый
слуга Левина, принес фрак, жилет и всё, что нужно
было.
Няня
была старая
слуга дома. И в этих простых словах ее Алексею Александровичу показался намек на его положение.
Слуга, из чувства приличия, а может
быть, и не желая остаться под барским глазом, зашел под ворота и закурил трубку.
Перфишка бросился к барину — и, придерживая стремя, хотел
было помочь ему слезть с коня; но тот соскочил сам и, кинув вокруг торжествующий взгляд, громко воскликнул: «Я сказал, что отыщу Малек-Аделя, — и отыскал его, назло врагам и самой судьбе!» Перфишка подошел к нему к ручке, но Чертопханов не обратил внимания на усердие своего
слуги.
Нужно ли рассказывать читателю, как посадили сановника на первом месте между штатским генералом и губернским предводителем, человеком с свободным и достойным выражением лица, совершенно соответствовавшим его накрахмаленной манишке, необъятному жилету и круглой табакерке с французским табаком, — как хозяин хлопотал, бегал, суетился, потчевал гостей, мимоходом улыбался спине сановника и, стоя в углу, как школьник, наскоро перехватывал тарелочку супу или кусочек говядины, — как дворецкий подал рыбу в полтора аршина длины и с букетом во рту, — как
слуги, в ливреях, суровые на вид, угрюмо приставали к каждому дворянину то с малагой, то с дрей-мадерой и как почти все дворяне, особенно пожилые, словно нехотя покоряясь чувству долга,
выпивали рюмку за рюмкой, — как, наконец, захлопали бутылки шампанского и начали провозглашаться заздравные тосты: все это, вероятно, слишком известно читателю.
Смотришь, уж и примчался к концу; вот уж и вечер; вот уж заспанный
слуга и натягивает на тебя сюртук — оденешься и поплетешься к приятелю и давай трубочку курить,
пить жидкий чай стаканами да толковать о немецкой философии, любви, вечном солнце духа и прочих отдаленных предметах.
Словно пьяные столкнулись оба — и барин, и единственный его
слуга — посреди двора; словно угорелые, завертелись они друг перед другом. Ни барин не мог растолковать, в чем
было дело, ни
слуга не мог понять, чего требовалось от него. «Беда! беда!» — лепетал Чертопханов. «Беда! беда!» — повторял за ним казачок. «Фонарь! Подай, зажги фонарь! Огня! Огня!» — вырвалось наконец из замиравшей груди Чертопханова. Перфишка бросился в дом.
— Оригинал, оригинал! — подхватил он, с укоризной качая головой… — Зовут меня оригиналом… На деле-то оказывается, что нет на свете человека менее оригинального, чем ваш покорнейший
слуга. Я, должно
быть, и родился-то в подражание другому… Ей-богу! Живу я тоже словно в подражание разным мною изученным сочинителям, в поте лица живу; и учился-то я, и влюбился, и женился, наконец, словно не по собственной охоте, словно исполняя какой-то не то долг, не то урок, — кто его разберет!
Приезд богатого соседа
есть важная эпоха для деревенских жителей. Помещики и их дворовые люди толкуют о том месяца два прежде и года три спустя. Что касается до меня, то, признаюсь, известие о прибытии молодой и прекрасной соседки сильно на меня подействовало; я горел нетерпением ее увидеть, и потому в первое воскресенье по ее приезде отправился после обеда в село *** рекомендоваться их сиятельствам, как ближайший сосед и всепокорнейший
слуга.
«Такой же. Изломанный, двоедушный, хитрый. Бесчестный. Боится
быть понятым и притворяется искренним. Метит в друзья. Но способен
быть только
слугой».
— Вот с этого места я тебя не понимаю, так же как себя, — сказал Макаров тихо и задумчиво. — Тебя, пожалуй, я больше не понимаю. Ты — с ними, но — на них не похож, — продолжал Макаров, не глядя на него. — Я думаю, что мы оба покорнейшие
слуги, но — чьи? Вот что я хотел бы понять. Мне роль покорнейшего
слуги претит. Помнишь, когда мы, гимназисты, бывали у писателя Катина — народника? Еще тогда понял я, что не могу
быть покорнейшим
слугой. А затем, постепенно, все-таки…
Гениальнейший художник, который так изумительно тонко чувствовал силу зла, что казался творцом его, дьяволом, разоблачающим самого себя, — художник этот, в стране, где большинство господ
было такими же рабами, как их
слуги, истерически кричал...
Он выбежал в коридор, нашел
слугу, спросил: нет ли в гостинице доктора? Оказалось —
есть: в 32 номере, доктор Макаров, сегодня приехал из-за границы.
Нет, Любаша не совсем похожа на Куликову, та всю жизнь держалась так, как будто считала себя виноватой в том, что она такова, какая
есть, а не лучше. Любаше приниженность
слуги для всех
была совершенно чужда. Поняв это, Самгин стал смотреть на нее, как на смешную «Ванскок», — Анну Скокову, одну из героинь романа Лескова «На ножах»; эту книгу и «Взбаламученное море» Писемского, по их «социальной педагогике», Клим ставил рядом с «Бесами» Достоевского.
Да и неудобно ему
было упрощать ее, — он чувствовал, что, упрощая Зотову, низводит себя до покорного
слуги ее грубых целей.
Другой, личность весьма угрюмая, говорит: «Человека еще нет, а
есть покорнейший
слуга.
— Единственный умный царь из этой семьи — Петр Первый, и это
было так неестественно, что черный народ признал помазанника божия антихристом,
слугой Сатаны, а некоторые из бояр подозревали в нем сына патриарха Никона, согрешившего с царицей.
Явился
слуга со счетом, Самгин поцеловал руку женщины, ушел, затем, стоя посредине своей комнаты, закурил, решив идти на бульвары. Но, не сходя с места, глядя в мутно-серую пустоту за окном, над крышами, выкурил всю папиросу, подумал, что, наверное,
будет дождь, позвонил, спросил бутылку вина и взял новую книгу Мережковского «Грядущий хам».