Неточные совпадения
На чердаке, в старинном окованном железом сундуке, он открыл множество интересных, хотя и поломанных вещей: рамки для портретов, фарфоровые фигурки, флейту, огромную книгу
на французском языке с картинами, изображающими китайцев, толстый альбом с портретами смешно и плохо причесанных людей, лицо одного из них
было сплошь зачерчено синим карандашом.
— Крыса. Может
быть — хорек, — сказал Безбедов, направляясь
на чердак.
Полиция усердно высылала неблагонадежных, осматривала
чердаки домов
на тех улицах, по которым должен
был проехать царь.
Он отказался от этих прогулок и потому, что обыватели с каким-то особенным усердием подметали улицу, скребли железными лопатами панели.
Было ясно, что и Варвару терзает тоска. Варвара целые дни возилась в чуланах, в сарае, топала
на чердаке, а за обедом, за чаем говорила, сквозь зубы, жалобно...
— Другой — кого ты разумеешь —
есть голь окаянная, грубый, необразованный человек, живет грязно, бедно,
на чердаке; он и выспится себе
на войлоке где-нибудь
на дворе. Что этакому сделается? Ничего. Трескает-то он картофель да селедку. Нужда мечет его из угла в угол, он и бегает день-деньской. Он, пожалуй, и переедет
на новую квартиру. Вон, Лягаев, возьмет линейку под мышку да две рубашки в носовой платок и идет… «Куда, мол, ты?» — «Переезжаю», — говорит. Вот это так «другой»! А я, по-твоему, «другой» — а?
Из старого дома
было вынесено все ценное, мебель, картины, даже более уцелевшие паркеты, и помещено частью в новом доме, частью в обширных кладовых и даже
на чердаках.
— Затем… чтобы… вам завтра не совестно
было самим велеть убрать чемодан
на чердак, — скороговоркой добавила она. — Ведь вы бы не уехали!
Но этот урок не повел ни к чему. Марина
была все та же, опять претерпевала истязание и бежала к барыне или ускользала от мужа и пряталась дня три
на чердаках, по сараям, пока не проходил первый пыл.
Он без церемонии почти вывел бабушку и Марфеньку, которые пришли
было поглядеть. Егорка, видя, что барин начал писать «патрет», пришел
было спросить, не отнести ли чемодан опять
на чердак. Райский молча показал ему кулак.
Оставя жандармов внизу, молодой человек второй раз пошел
на чердак; осматривая внимательно, он увидел небольшую дверь, которая вела к чулану или к какой-нибудь каморке; дверь
была заперта изнутри, он толкнул ее ногой, она отворилась — и высокая женщина, красивая собой, стояла перед ней; она молча указывала ему
на мужчину, державшего в своих руках девочку лет двенадцати, почти без памяти.
Так что ежели, например, староста докладывал, что хорошо бы с понедельника рожь жать начать, да день-то тяжелый, то матушка ему неизменно отвечала: «Начинай-ко, начинай! там что
будет, а коли, чего доброго, с понедельника рожь сыпаться начнет, так кто нам за убытки заплатит?» Только черта боялись; об нем говорили: «Кто его знает, ни то он
есть, ни то его нет — а ну, как
есть?!» Да о домовом достоверно знали, что он живет
на чердаке.
Вообще наружностью своей она напоминала почерневшие портреты старых бабушек, которые долгое время украшали стены нашей залы, пока наконец не
были вынесены, по приказанию матушки,
на чердак.
— Не иначе, как
на чердак… А кому они мешали! Ах, да что про старое вспоминать! Нынче взойдешь в девичью-то — словно в гробу девки сидят. Не токма что песню
спеть, и слово молвить промежду себя боятся. А при покойнице матушке…
—
На чердак, должно
быть, снесли.
В одной из этих каморок четверо грабителей во время дележа крупной добычи задушили своего товарища, чтобы завладеть его долей… Здесь же,
на чердаке,
были найдены трубочистом две отрубленные ноги в сапогах.
Мы быстро пересекли площадь. Подколокольный переулок, единственный, где не
было полиции, вывел нас
на Яузский бульвар. А железо
на крышах домов уже гремело. Это «серьезные элементы» выбирались через
чердаки на крышу и пластами укладывались около труб, зная, что сюда полиция не полезет…
— Соборным певчим
был, семинарист. А вот до чего дошел! Тише вы, дьяволы! — крикнул Рудников, и мы начали подниматься по узкой деревянной лестнице
на чердак. Внизу гудело «многая лета».
На углу Остоженки и 1-го Зачатьевского переулка в первой половине прошлого века
был большой одноэтажный дом, занятый весь трактиром Шустрова, который сам с семьей жил в мезонине, а огромный
чердак да еще пристройки
на крыше
были заняты голубятней, самой большой во всей Москве.
При М. М. Хераскове
была только одна часть, средняя, дворца, где колонны и боковые крылья, а может
быть, фронтон с колоннами и ворота со львами
были сооружены после 1812 года Разумовским, которому Херасковы продали имение после смерти поэта в 1807 году. Во время пожара 1812 года он уцелел, вероятно, только благодаря густому парку. Если сейчас войти
на чердак пристроек, то
на стенах главного корпуса видны уцелевшие лепные украшения бывших наружных боковых стен.
И тем не менее
было что-то подавляюще тревожное, мрачное, почти угрожающее в этой нелепой гибели… В зимние вечера от мельницы несло безотчетным ужасом. И, вместе, что-то тянуло туда. Дверка вышки
была сорвана с одной петли, и перед ней намело снегу.
На чердаке было темно, пусто, веяло жуткой тайной и холодом…
Было еще довольно тепло, только по утрам становились заморозки, и Антось, с инстинктом дикого животного, удалился из людской и устроил себе пристанище
на чердаке брошенной водяной мельницы, в конце пруда, совершенно заросшего зеленой ряской.
Мне
было лень спросить — что это за дело? Дом наполняла скучная тишина, какой-то шерстяной шорох, хотелось, чтобы скорее пришла ночь. Дед стоял, прижавшись спиной к печи, и смотрел в окно прищурясь; зеленая старуха помогала матери укладываться, ворчала, охала, а бабушку, с полудня пьяную, стыда за нее ради, спровадили
на чердак и заперли там.
Шаркали по крыше тоскливые вьюги, за дверью
на чердаке гулял-гудел ветер, похоронно
пело в трубе, дребезжали вьюшки, днем каркали вороны, тихими ночами с поля доносился заунывный вой волков, — под эту музыку и росло сердце.
Мне плакать не хотелось.
На чердаке было сумрачно и холодно, я дрожал, кровать качалась и скрипела, зеленая старуха стояла пред глазами у меня, я притворился, что уснул, и бабушка ушла.
Однажды вечером, когда я уже выздоравливал и лежал развязанный, — только пальцы
были забинтованы в рукавички, чтоб я не мог царапать лица, — бабушка почему-то запоздала прийти в обычное время, это вызвало у меня тревогу, и вдруг я увидал ее: она лежала за дверью
на пыльном помосте
чердака, вниз лицом, раскинув руки, шея у нее
была наполовину перерезана, как у дяди Петра, из угла, из пыльного сумрака к ней подвигалась большая кошка, жадно вытаращив зеленые глаза.
Мать выдернула меня из-за стола, я с позором
был прогнан
на чердак, — пришла бабушка и хохотала, зажимая себе рот...
Весь дом
был тесно набит квартирантами; только в верхнем этаже дед оставил большую комнату для себя и приема гостей, а бабушка поселилась со мною
на чердаке.
Мне не нравилось, что она зажимает рот, я убежал от нее, залез
на крышу дома и долго сидел там за трубой. Да, мне очень хотелось озорничать, говорить всем злые слова, и
было трудно побороть это желание, а пришлось побороть: однажды я намазал стулья будущего вотчима и новой бабушки вишневым клеем, оба они прилипли; это
было очень смешно, но когда дед отколотил меня,
на чердак ко мне пришла мать, привлекла меня к себе, крепко сжала коленями и сказала...
Месяцев за семь до описываемой нами поры, когда еще в Петербурге
было тепло и белые ночи, утомляя глаза своим неприятным полусветом, сокращали расходы
на освещение бедных лачуг,
чердаков и подземельев, в довольно просторной, но до крайности неопрятной и невеселой квартире происходила довольно занимательная сцена.
— Знаю, у князя Р., раз в год; я там вас и встретил. А остальное время года вы коснеете в демократической гордости и чахнете
на ваших
чердаках, хотя и не все так поступают из ваших.
Есть такие искатели приключений, что даже меня тошнит…
— Гм! нездоров! — повторил он пять минут спустя. — То-то нездоров! Говорил я тогда, предостерегал, — не послушался! Гм! Нет, брат Ваня: муза, видно, испокон веку сидела
на чердаке голодная, да и
будет сидеть. Так-то!
Под кровать заглянут и под печку, погреб
есть — в погреб полезут,
на чердак сходят.
Хозяин послал меня
на чердак посмотреть, нет ли зарева, я побежал, вылез через слуховое окно
на крышу — зарева не
было видно; в тихом морозном воздухе бухал, не спеша, колокол; город сонно прилег к земле; во тьме бежали, поскрипывая снегом, невидимые люди, взвизгивали полозья саней, и все зловещее охал колокол. Я воротился в комнаты.
Я сделал это и снова увидал ее
на том же месте, также с книгой в руках, но щека у нее
была подвязана каким-то рыжим платком, глаз запух. Давая мне книгу в черном переплете, закройщица невнятно промычала что-то. Я ушел с грустью, унося книгу, от которой пахло креозотом и анисовыми каплями. Книгу я спрятал
на чердак, завернув ее в чистую рубашку и бумагу, боясь, чтобы хозяева не отняли, не испортили ее.
Читал я в сарае, уходя колоть дрова, или
на чердаке, что
было одинаково неудобно, холодно. Иногда, если книга интересовала меня или надо
было прочитать ее скорее, я вставал ночью и зажигал свечу, но старая хозяйка, заметив, что свечи по ночам умаляются, стала измерять их лучинкой и куда-то прятала мерки. Если утром в свече недоставало вершка или если я, найдя лучинку, не обламывал ее
на сгоревший кусок свечи, в кухне начинался яростный крик, и однажды Викторушка возмущенно провозгласил с полатей...
Ночью, лёжа в постели, он слышал над головой мягкий шорох, тихие шаги, и это
было приятно: раньше, бывало,
на чердаке шуршали только мыши да ветер, влетая в разбитое слуховое окно, хлопал чем-то, чего-то искал.
А зимою, тихими морозными ночами, когда в поле, глядя
на город, завистливо и жалобно выли волки,
чердак отзывался волчьему вою жутким сочувственным гудением, и под этот непонятный звук вспоминалось страшное: истекающая кровью Палага, разбитый параличом отец, Сазан, тихонько ушедший куда-то, серый мозг Ключарёва и серые его сны; вспоминалась Собачья Матка, юродивый Алёша, и настойчиво хотелось представить себе — каков
был видом Пыр Растопыр?
Попасть
на чердак не стоило ни малейшего труда, стоило только лечь грудью
на край навеса, спустить ноги в отверстие кровли — и делу конец: несравненно труднее
было найти в темноте ход в сени.
Отпечатки грязных ног явственно обозначались
на полу сеней и каморы. Комки мокрой грязи висели еще
на перекладинах лестницы, ведшей
на чердак. Спинка сундука, кой-как прислоненная, обвалилась сама собою во время ночи. Подле лежали топор и замок. Окно
было отворено!.. Но кто ж
были воры? Старушка и Дуня долго не решались произнести окончательного приговора. Отсутствие Гришки, прогулки в лодке, бражничество, возобновленная дружба с Захаром обличили приемыша. Надо
было достать откуда-нибудь денег.
С этой стороны тянулся сплошной навес, соединявшийся с избою посредством небольшой бревенчатой постройки. Одна стена постройки выходила в сени избы, другая примыкала к навесу: это
была камора; соломенная кровля ее шла в уровень с кровлей избы, но значительно возвышалась над кровлей навеса, так что, взобравшись
на навес, легко
было проникнуть
на чердак; с
чердака вела лестница в сени, куда выходили дверь каморы, дверь избы и дверь
на крылечко.
Пили и
пели песни почти до рассвета, а когда утром хватились, то замок у входа
на чердак был сломан и из белья пропало: три мужских сорочки, юбка и две простыни.
В нём не
было больше страха, — он как бы спрятал его
на чердаке вместе с деньгами, — но в сердце возникло тяжёлое недоумение.
Илья почувствовал, что лгать
было не нужно, и ему стало неловко. Наверх он шёл не торопясь, чутко прислушиваясь ко всему, точно ожидая, что кто-то остановит его. Но, кроме шума ветра, ничего не
было слышно, никто не остановил юношу, и он внёс
на чердак к женщине вполне ясное ему, похотливое, хотя ещё робкое чувство.
По узкой деревянной лестнице они влезли
на душный
чердак, где
было темно и пахло пылью. Дудка дал Евсею спички и велел посветить ему, потом, согнувшись почти вдвое, долго отпирал дверь, обитую рваной клеёнкой и растрёпанным войлоком. Евсей светил, спички жгли ему кожу пальцев.
Мужики называли этот дом палатами; в нем
было больше двадцати комнат, а мебели только одно фортепиано да детское креслице, лежавшее
на чердаке, и если бы Maшa привезла из города всю свою мебель, то и тогда все-таки нам не удалось бы устранить этого впечатления угрюмой пустоты и холода.
А потом как к первым после того каникулам пришло известие, что Вася не
будет домой, потому что он в Киеве в монахи постригся, она опять забеленила: все, бывало, уходит
на чердак, в чулан, где у меня целебные травы сушились, и сверху в слуховое окно вдаль смотрит да
поет жалким голосом...
— Вы пошли прогуляться по городу — это
было поутру; а около обеда вас нашли недалеко от Театральной площади, с проломленной головой и без памяти. Кажется, за это вы должны благодарить ваших соотечественников: они в этот день засыпали нас ядрами. И за что они рассердились
на кровли бедных домов? Поверите ль, около театра не осталось почти ни одного
чердака, который не
был бы совсем исковеркан.
Где скрывался Вадим весь этот вечер? —
на темном
чердаке, простертый
на соломе, лицом кверху, сложив руки, он уносился мыслию в вечность, — ему снилось наяву давно желанное блаженство: свобода; он
был дух, отчужденный от всего живущего, дух всемогущий, не желающий, не сожалеющий ни об чем, завладевший прошедшим и будущим, которое представлялось ему пестрой картиной, где он находил много смешного и ничего жалкого.
Но это не украшало отца, не гасило брезгливость к нему, в этом
было даже что-то обидное, принижающее. Отец почти ежедневно ездил в город как бы для того, чтоб наблюдать, как умирает монах. С трудом, сопя, Артамонов старший влезал
на чердак и садился у постели монаха, уставив
на него воспалённые, красные глаза. Никита молчал, покашливая, глядя оловянным взглядом в потолок; руки у него стали беспокойны, он всё одёргивал рясу, обирал с неё что-то невидимое. Иногда он вставал, задыхаясь от кашля.
Почему-то оба эти совершенно здоровых человека вообразили себя чахоточными и, налив часть бутылки дегтем, заливали ее водою и, давши ей настояться
на чердаке флигеля,
пили утром и вечером по рюмке, уверяя, что это очень здорово. Андрей Карпович,
будучи скрипачом еще в семинарии, привез с собою скрипку в футляре и сначала упражнялся по вечерам
на этом язвительном инструменте один, но потом, сообразив, что играть вдвоем
было бы и поладнее, и благозвучнее, подбил и Сергея Мартыновича
на занятие музыкой.