Неточные совпадения
Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту:
бывало, так его в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит
по комнате, загнув руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, — целое
утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал я, — верно, между ними черная кошка проскочила!»
День скачек был очень занятой день для Алексея Александровича; но, с
утра еще сделав себе расписанье дня, он решил, что тотчас после раннего обеда он поедет на дачу к жене и оттуда на скачки, на которых будет весь Двор и на которых ему надо быть. К жене же он заедет потому, что он решил себе
бывать у нее в неделю раз для приличия. Кроме того, в этот день ему нужно было передать жене к пятнадцатому числу,
по заведенному порядку, на расход деньги.
Мало того, когда он уверял потом следователя, что отделил полторы тысячи в ладонку (которой никогда не
бывало), то, может быть, и выдумал эту ладонку, тут же мгновенно, именно потому, что два часа пред тем отделил половину денег и спрятал куда-нибудь там в Мокром, на всякий случай, до
утра, только чтобы не хранить на себе,
по внезапно представившемуся вдохновению.
Федор Павлович ложился
по ночам очень поздно, часа в три, в четыре
утра, а до тех пор все,
бывало, ходит
по комнате или сидит в креслах и думает.
На кондитерскую Григория Ефимовича Елисеева это монпансье работал кустарь Федя. Каждое
утро,
бывало, несет ему лоток монпансье, — он по-особому его делал, — половинка беленькая и красненькая, пестренькая, кроме него никто так делать не умел, и в бумажках. После именин, что ли, с похмелья, вскочил он товар Елисееву нести.
— Нет, мой друг, это возбудит подозрения. Ведь я
бываю у вас только для уроков. Мы сделаем вот что. Я пришлю
по городской почте письмо к Марье Алексевне, что не могу быть на уроке во вторник и переношу его на среду. Если будет написано: на среду
утро — значит, дело состоялось; на среду вечер — неудача. Но почти несомненно «на
утро». Марья Алексевна это расскажет и Феде, и вам, и Павлу Константинычу.
По несчастию, «атрибут» зверства, разврата и неистовства с дворовыми и крестьянами является «беспременнее» правдивости и чести у нашего дворянства, Конечно, небольшая кучка образованных помещиков не дерутся с
утра до ночи со своими людьми, не секут всякий день, да и то между ними
бывают «Пеночкины», остальные недалеко ушли еще от Салтычихи и американских плантаторов.
Он никогда не
бывал дома. Он заезжал в день две четверки здоровых лошадей: одну
утром, одну после обеда. Сверх сената, который он никогда не забывал, опекунского совета, в котором
бывал два раза в неделю, сверх больницы и института, он не пропускал почти ни один французский спектакль и ездил раза три в неделю в Английский клуб. Скучать ему было некогда, он всегда был занят, рассеян, он все ехал куда-нибудь, и жизнь его легко катилась на рессорах
по миру оберток и переплетов.
Налево
по реке шла ивовая аллея, за нею тростник и белый песок до самой реки; на этом песке и в этом тростнике игрывал я,
бывало, целое
утро — лет одиннадцати, двенадцати.
Рано, рано
утром безжалостный и, как всегда
бывают люди в новой должности, слишком усердный Василий сдергивает одеяло и уверяет, что пора ехать и все уже готово. Как ни жмешься, ни хитришь, ни сердишься, чтобы хоть еще на четверть часа продлить сладкий утренний сон,
по решительному лицу Василья видишь, что он неумолим и готов еще двадцать раз сдернуть одеяло, вскакиваешь и бежишь на двор умываться.
Время стояло позднее, осеннее, но было еще настолько тепло, что люди шли в одних фуфайках.
По утрам бывали заморозки, но днем температура опять поднималась до +4 и 5°С. Длинная и теплая осень является отличительной чертой Зауссурийского края.
Привалов перезнакомился кое с кем из клубных игроков и, как это
бывает со всеми начинающими, нашел, что, право, это были очень хорошие люди и с ними было иногда даже весело; да и самая игра, конечно,
по маленькой, просто для препровождения времени, имела много интересного, а главное, время за сибирским вистом с винтом летело незаметно; не успел оглянуться, а уж на дворе шесть часов
утра.
Служба
бывает только
по воскресеньям и большим праздникам; накануне служат всенощную и затем в 9 часов
утра обедню; вечерни не
бывает.
Если летом, при открытых окнах и дверях, пахнет помоями и отхожим местом, то, воображаю, какой ад
бывает здесь зимою, когда внутри тюрьмы
по утрам находят иней и сосульки.
Старик Колобов зажился в Заполье. Он точно обыскивал весь город. Все-то ему нужно было видеть, со всеми поговорить, везде
побывать. Сначала все дивились чудному старику, а потом привыкли. Город нравился Колобову, а еще больше нравилась река Ключевая.
По утрам он почти каждый день уходил купаться, а потом садился на бережок и проводил целые часы в каком-то созерцательном настроении. Ах, хороша река, настоящая кормилица.
Оба зятя Зиновья Алексеича с женами приехали на ярманку, с тестем и с тещею. Пристали они в той же гостинице Бубнова, где жили и прошлого года. Сам Зиновий Алексеич рыбным делом не занимался, не взглянул даже на караван, носивший имя его, а Меркулов с Веденеевым каждый день с
утра до сумерек
по очереди там
бывали.
Поглощенная домашним хозяйством, Дарья Сергевна с
утра до поздней ночи то хлопочет,
бывало, об обеде да об ужине, иной раз и сама постряпает, то присматривает она за стиркой белья, то ходит
по кладовым, подвалам, погребам, приглядывая за хозяйским добром, считает кур, гусей, индеек и уток, сидит в коровнике, пока не выдоят коров, ухаживает за новорожденными телятами, а
по вечерам и вообще в свободное от хозяйственных забот время стоит
по часам на молитве либо читает Божественное.
А Наташа про Веденеева ни с кем речей не заводит и с каждым днем становится молчаливей и задумчивей. Зайдет когда при ней разговор о Дмитрии Петровиче, вспыхнет слегка, а сама ни словечка. Пыталась с ней Лиза заговаривать, и на сестрины речи молчала Наташа, к Дуне ее звали — не пошла. И больше не слышно было веселого, ясного, громкого смеха ее, что с
утра до вечера,
бывало, раздавался
по горницам Зиновья Алексеича.
Больше бабы сидели в старых платочных рядах; мужья, сыновья их и братья с
утра до ночи снуют,
бывало,
по ярманке, отыскивая неисправных должников либо приглядываясь к свежим товарам и условливаясь с оптовыми торговцами насчет будущих цен и сроков платежа.
— А что касается до меня, — заметил князь, — то я готов, как твой приятель и как человек любознательный, присутствовать при этом опыте и участвовать в нем. Но я тебя еще
утром предупреждал, что такие опыты
бывали и всегда оканчивались позорной неудачей,
по крайней мере те, о которых мы знаем лично, а те, о которых мы знаем только понаслышке, сомнительны в смысле достоверности. Но ты начал дело, Лихонин, — и делай. Мы тебе помощники.
— Никак нельзя было урваться — лагери. Сама знаешь…
По двадцать верст приходилось в день отжаривать. Целый день ученье и ученье: полевое, строевое, гарнизонное. С полной выкладкой.
Бывало, так измучаешься с
утра до ночи, что к вечеру ног под собой не слышишь… На маневрах тоже были… Не сахар…
— Нет-с:
по праздникам господа, как соберутся иногда, так, не дай бог как едят! Поедут в какой-нибудь немецкий трактир, да рублей сто, слышь, и проедят. А пьют что — боже упаси! хуже нашего брата! Вот,
бывало, у Петра Иваныча соберутся гости: сядут за стол часу в шестом, а встанут
утром в четвертом часу.
Ичиги — созвездие Большой Медведицы; Кичиги — три звезды, которые видны
бывают в этой стороне только зимой. С вечера Кичиги поднимаются на юго-востоке, а к
утру «западают» на юго-западе.
По ним определяют время длинной северной ночи.
Сергей
бывал, главным образом,
по вечерам, поэтому и не встречался с Таисьей, но раз он завернул
утром и столкнулся в дверях с ней носом к носу.
— Законы статистики везде одинаковы, — продолжал Николай Петрович солидно. —
Утром, например, гостей
бывает меньше, потому что публика еще исправна; но чем больше солнце поднимается к зениту, тем наплыв делается сильнее. И, наконец, ночью,
по выходе из театров — это почти целая оргия!
Дела мои шли ладно. На дворе, в бане, устроил я моленную, в которой мы
по ночам и сходились; анбары навалил иконами, книжками, лестовками, всяким добром. Постояльцев во всякое время было множество, но выгоднее всех были такие, которых выгоняли в город для увещаний. Позовут их,
бывало, в присутствие, стоят они там, стоят с
утра раннего, а потом, глядишь, и выйдет сам секретарь.
Правда, рано
утром, и то уже в исходе марта, и без лыж ходить
по насту, который иногда
бывает так крепок, что скачи куда угодно хоть на тройке; подкрасться как-нибудь из-за деревьев к начинающему глухо токовать краснобровому косачу; нечаянно наткнуться и взбудить чернохвостого русака с ремнем пестрой крымской мерлушки
по спине или чисто белого как снег беляка: он еще не начал сереть, хотя уже волос лезет; на пищик [Пищиком называется маленькая дудочка из гусиного пера или кожи с липового прутика, на котором издают ртом писк, похожий на голос самки рябца] подозвать рябчика — и кусок свежей, неперемерзлой дичины может попасть к вам на стол…
Породы уток так разнообразны величиной и перьями, селезни некоторых пород так красивы, и осенью все они так
бывают жирны, что я и не в молодых летах очень любил ходить за ними
по реке рано
утром, когда мороз сгонял утиные стаи с грязных берегов пруда, даже с мелких разливов, и заставлял их разбиваться врозь и рассаживаться
по извилинам реки Бугуруслана.
Если принять рано
утром вечерний малик русака, только что вставшего с логова, то в мелкую и легкую порошу за ним, без сноровки, проходишь до полдён: русак сначала бегает, играет и греется, потом ест, потом опять резвится, жирует, снова ест и уже на заре отправляется на логово, которое у него
бывает по большей части в разных местах, кроме особенных исключений; сбираясь лечь, заяц мечет петли (от двух До четырех), то есть делает круг, возвращается на свой малик, вздваивает его, встраивает и даже четверит, прыгает в сторону, снова немного походит, наконец после последней петли иногда опять встраивает малик и, сделав несколько самых больших прыжков, окончательно ложится на логово; случается иногда, что место ему не понравится, и он выбирает другое.
Степан Сидорович за это время почти ежедневно
бывал в кондитерской Мазараки и
по утрам, и
по вечерам.
Одну секунду во мне — то самое несчастное
утро, и вот здесь же, возле стола — она рядом с I, разъяренная… Но только секунду — и сейчас же смыто сегодняшним солнцем. Так
бывает, если в яркий день вы, входя в комнату,
по рассеянности повернули выключатель — лампочка загорелась, но как будто ее и нет — такая смешная, бедная, ненужная…
Я уехал тогда от брата рано
утром, и с тех пор для меня стало невыносимо
бывать в городе. Меня угнетают тишина и спокойствие, я боюсь смотреть на окна, так как для меня теперь нет более тяжелого зрелища, как счастливое семейство, сидящее вокруг стола и пьющее чай. Я уже стар и не гожусь для борьбы, я не способен даже ненавидеть. Я только скорблю душевно, раздражаюсь, досадую,
по ночам у меня горит голова от наплыва мыслей, и я не могу спать… Ах, если б я был молод!
Пора, однако, и на корвет. Пять дней отпуска кончились, и на следующее раннее
утро, после возвращения из Бютензорга, доктор и Ашанин, заплатив изрядную сумму
по счету в гостинице, уехали из Батавии. Они побродили
по нижнему городу,
побывали в китайских лавках и, наконец, подъехали к пристани. Лодочники-малайцы наперерыв предлагали свои услуги.
Третьего дня Петухова горка, почитай, сплошь выгорела, девятнадцать домов слизал огонь. Прошёл слух, будто сапожник Сетунов, который дразнил меня,
бывало,
по злобе на соседей поджёг, однако не верю этому.
Утром вчера пымали его на своём пепелище, когда он вьюшки печные вырывал, свели в пожарную, а в ночь — умер».
Лаптев сидел в кресле и читал, покачиваясь; Юлия была тут же в кабинете и тоже читала. Казалось, говорить было не о чем, и оба с
утра молчали. Изредка он посматривал на нее через книгу и думал: женишься
по страстной любви или совсем без любви — не все ли равно? И то время, когда он ревновал, волновался, страдал, представлялось ему теперь далеким. Он успел уже
побывать за границей и теперь отдыхал от поездки и рассчитывал с наступлением весны опять поехать в Англию, где ему очень понравилось.
Глаза у нее горели. Она всю почти ночь не спала. С ней это часто
бывает. Какой-то недуг подкрадывался к ней, хотя она ни на что не жалуется. Доктор к ней ездит, иногда и прописывает ей: вот какао посоветовал пить
по утрам. Но она ничем не больна. Нервы? Да. Но отчего?
И закурил же он у нас, парень! Да так, что земля стоном стоит,
по городу-то гул идет. Товарищей понабрал, денег куча, месяца три кутил, все спустил. «Я, говорит,
бывало, как деньги все покончу, дом спущу, все спущу, а потом либо в наемщики, либо бродяжить пойду!» С
утра,
бывало, до вечера пьян, с бубенчиками на паре ездил. И уж так его любили девки, что ужасти. На торбе хорошо играл.
Великопостная служба, так знакомая еще с далекого детства, в родительском доме, торжественные молитвы, земные поклоны — все это расшевеливало в душе моей далекое-далекое минувшее, напоминало впечатления еще детских лет, и, помню, мне очень приятно было, когда,
бывало,
утром,
по подмерзшей за ночь земле, нас водили под конвоем с заряженными ружьями в божий дом.
— Сон я потерял…
бывало, дрыхну — хоть кожу с меня сдери, не услышу! А теперь ворочаюсь, ворочаюсь с боку на бок, едва под
утро засну… Сердце бьется неровно, то как загнанное, часто так — тук-тук-тук… а то вдруг замрет, — кажись, вот сейчас оторвется да и упадет куда-то, в недра самые… Помилуй мя, боже,
по велицей милости твоей!..
Дедушку Кондратия не больно радовали такие посещения: все,
бывало, вверх тормашкой поставят в его лачуге, не оставят даже в покое самого озера, гладкую поверхность которого с
утра до вечера режут челноком
по всем направлениям.
В будни я
бываю занят с раннего
утра до вечера. А
по праздникам, в хорошую погоду, я беру на руки свою крошечную племянницу (сестра ожидала мальчика, но родилась у нее девочка) и иду не спеша на кладбище. Там я стою или сижу и подолгу смотрю на дорогую мне могилу и говорю девочке, что тут лежит ее мама.
Анна Михайловна напрасно ждала Долинского и
утром, и к обеду, и к вечеру. Его не было целый день. На другое
утро она написала ему записку и ждала к вечеру ответа или, лучше сказать, она ждала самого Долинского. Ожидания были напрасны. Прошел еще целый день — не приходило ни ответа, не
бывал и сам Долинский, а
по условию, вечером следующего дня, нужно было выезжать в Россию.
— Да и у меня, милости прошу, вот вся моя хоромина, с диваном!.. Только
по утрам бывает народ, а вечером тишина полная… Я ведь и сам был вашим постояльцем.
Захотелось ему войти в калитку, совсем по-детски потянуло туда, на дворик, с погребицей в глубине и навесом и с крылечком налево, где,
бывало, старуха сидит и разматывает «тальки» суровой пряжи. Он тут же, за книжкой…
По утрам он ходил к «земскому» и знал уже четыре правила. Из сарайчика идет запах серы, к которому все давно привыкли.
— Ну, сделай милость, вперед так не делай: на голом диванчике нехорошо спать, да он и короток, и
по утрам иногда нехорошие росы
бывают, а если когда тебя из спальни выгонят, так ты в другие комнаты переходи.
— Читайте, читайте… Ваши привычки и ваша свобода останутся при вас. Но отчего у вас постная физиономия? Вы всегда
бываете таким
по утрам или только сегодня? Вы не рады?
Он все
утра, часов с одиннадцати до пяти, гулял
по бульварам, а вечером обыкновенно
бывал в обоих театрах, Большом и Малом.
Он был со всеми знаком, служил где-то, ездил
по поручениям, возвращаясь получал чины,
бывал всегда в среднем обществе и говорил про связи свои с знатью, волочился за богатыми невестами, подавал множество проектов, продавал разные акции, предлагал всем подписки на разные книги, знаком был со всеми литераторами и журналистами, приписывал себе многие безымянные статьи в журналах, издал брошюру, которую никто не читал, был,
по его словам, завален кучею дел и целое
утро проводил на Невском проспекте.
По воскресеньям Елена Петровна ходила с детьми в ближайшую кладбищенскую церковь Ивана Крестителя. И Линочка
бывала в беленьком платье очень хорошенькая, а Саша в гимназическом — черный, тоненький, воспитанный; торжеством было для матери провести
по народу таких детишек. И особенно блестела у Саши медная бляха пояса:
по утрам перед церковью сам чистил толченым углем и зубным порошком.
Бывало,
по утрам, будя разоспавшихся воспитанников, Яков Яковлевич кричит: «Не копаться, не валяться, не высиживать!..», а целый хор из-за угла, зная заранее, какая реплика следует далее, орет, подражая его интонациям: «Кто там высиживает?»