Неточные совпадения
Зосимов был высокий и жирный человек, с одутловатым и бесцветно-бледным, гладковыбритым лицом, с белобрысыми прямыми волосами, в
очках и с
большим золотым перстнем на припухшем от жиру пальце.
А у людей она слыхала,
Что это зло ещё не так
большой руки:
Лишь стоит завести
Очки.
Бывало, как досыта набегаешься внизу по зале, на цыпочках прокрадешься наверх, в классную, смотришь — Карл Иваныч сидит себе один на своем кресле и с спокойно-величавым выражением читает какую-нибудь из своих любимых книг. Иногда я заставал его и в такие минуты, когда он не читал:
очки спускались ниже на
большом орлином носу, голубые полузакрытые глаза смотрели с каким-то особенным выражением, а губы грустно улыбались. В комнате тихо; только слышно его равномерное дыхание и бой часов с егерем.
Старик, вежливо улыбаясь, свертывал рукопись трубочкой, скромно садился на стул под картой России и полчаса, а иногда
больше, слушал беседу сотрудников, присматривался к людям сквозь толстые стекла
очков; а люди единодушно не обращали на него внимания.
Идет вереница раненых, во главе их
большая, толстая сестра милосердия в золотых
очках.
И каждый вечер из флигеля в глубине двора величественно являлась Мария Романовна, высокая, костистая, в черных
очках, с обиженным лицом без губ и в кружевной черной шапочке на полуседых волосах, из-под шапочки строго торчали
большие, серые уши.
Озябшими руками Самгин снял
очки, протер стекла, оглянулся: маленькая комната, овальный стол, диван, три кресла и полдюжины мягких стульев малинового цвета у стен, шкаф с книгами, фисгармония, на стене
большая репродукция с картины Франца Штука «Грех» — голая женщина, с грубым лицом, в объятиях змеи, толстой, как водосточная труба, голова змеи — на плече женщины.
— Я
больше не могу, — сказал он, идя во двор. За воротами остановился, снял
очки, смигнул с глаз пыльную пелену и подумал: «Зачем же он… он-то зачем пошел? Ему — не следовало…
Самгин привстал на пальцах ног, вытянулся и через головы людей увидал: прислонясь к стене, стоит высокий солдат с забинтованной головой, с костылем под мышкой, рядом с ним — толстая сестра милосердия в темных
очках на
большом белом лице, она молчит, вытирая губы углом косынки.
Против него твердо поместился, разложив локти по столу, пожилой, лысоватый человек, с
большим лицом и очень сильными
очками на мягком носу, одетый в серый пиджак, в цветной рубашке «фантазия», с черным шнурком вместо галстука. Он сосредоточенно кушал и молчал. Варавка, назвав длинную двойную фамилию, прибавил...
— Ничего, это все ничего, ты слушай, пожалуйста. Вот я пошла. Ну-с, прихожу в
большой страшеннейший магазин; там куча народа. Меня затолкали; однако я выбралась и подошла к черному человеку в
очках. Что я ему сказала, я ничего не помню; под конец он усмехнулся, порылся в моей корзине, посмотрел кое-что, потом снова завернул, как было, в платок и отдал обратно.
— Вы не поверите, как вы нас самих ободряете, Дмитрий Федорович, вашею этою готовностью… — заговорил Николай Парфенович с оживленным видом и с видимым удовольствием, засиявшим в
больших светло-серых навыкате, очень близоруких впрочем, глазах его, с которых он за минуту пред тем снял
очки.
По замечанию Марфы Игнатьевны, он, с самой той могилки, стал по преимуществу заниматься «божественным», читал Четьи-Минеи,
больше молча и один, каждый раз надевая
большие свои серебряные круглые
очки.
Когда загремел замок, и Маслову впустили в камеру, все обратились к ней. Даже дочь дьячка на минуту остановилась, посмотрела на вошедшую, подняв брови, но, ничего не сказав, тотчас же пошла опять ходить своими
большими, решительными шагами. Кораблева воткнула иголку в суровую холстину и вопросительно через
очки уставилась на Маслову.
Она шила в
очках и держала в
больших рабочих руках иголку по-крестьянски, тремя пальцами и острием к себе.
Одним утром явился к моему отцу небольшой человек в золотых
очках, с
большим носом, с полупотерянными волосами, с пальцами, обожженными химическими реагенциями. Отец мой встретил его холодно, колко; племянник отвечал той же монетой и не хуже чеканенной; померявшись, они стали говорить о посторонних предметах с наружным равнодушием и расстались учтиво, но с затаенной злобой друг против друга. Отец мой увидел, что боец ему не уступит.
Высокий ростом, с волосами странно разбросанными, без всякого единства прически, с резким лицом, напоминающим ряд членов Конвента 93 года, а всего более Мара, с тем же
большим ртом, с тою же резкой чертой пренебрежения на губах и с тем же грустно и озлобленно печальным выражением; к этому следует прибавить
очки, шляпу с широкими полями, чрезвычайную раздражительность, громкий голос, непривычку себя сдерживать и способность, по мере негодования, поднимать брови все выше и выше.
К полудню приехали становой и писарь, с ними явился и наш сельский священник, горький пьяница и старый старик. Они освидетельствовали тело, взяли допросы и сели в зале писать. Поп, ничего не писавший и ничего не читавший, надел на нос
большие серебряные
очки и сидел молча, вздыхая, зевая и крестя рот, потом вдруг обратился к старосте и, сделавши движение, как будто нестерпимо болит поясница, спросил его...
И во-первых, надевал
очки, развертывал
большую старинную книгу в черном кожаном переплете, ну, и при этом седая борода, две медали за пожертвования.
Нотариус оседлал нос
очками, придвинул бумагу к самой свече и прочел ее до конца с
большим вниманием. Потом он через
очки посмотрел на клиента, пожевал сухими губами и опять принялся перечитывать с самого начала. Эта деловая медленность начинала злить Харитона Артемьича. Ведь вот как эти приказные ломаются над живым человеком! Кажется, взял бы да и стукнул прямо по башке старую канцелярскую крысу. А нотариус сложил попрежнему духовную и, возвращая, проговорил каким-то деревянным голосом...
Видимо, Штофф побаивался быстро возраставшей репутации своего купеческого адвоката, который быстро шел в гору и забирал
большую силу. Главное, купечество верило ему. По наружности Мышников остался таким же купцом, как и другие, с тою разницей, что носил золотые
очки. Говорил он с рассчитанною грубоватою простотой и вообще старался держать себя непринужденно и с
большим гонором. К Галактиону он отнесся подозрительно и с первого раза заявил...
В бричке сидело двое N-ских обывателей: N-ский купец Иван Иваныч Кузьмичов, бритый, в
очках и в соломенной шляпе,
больше похожий на чиновника, чем на купца, и другой — отец Христофор Сирийский, настоятель N-ской Николаевской церкви, маленький длинноволосый старичок, в сером парусиновом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом, цветном поясе.
К тем потерям, с которыми мы уже свыклись, мы относимся с
большим равнодушием: что же из того, что мы в состоянии есть лишь удобоваримую, мягкую пищу, что мы кутаем свои нежные и зябкие тела в одежды, боимся простуды, носим
очки, чистим зубы и полощем рот от дурного запаха?
Но еще
большее почтение питал он к киевскому студенту Брониславу Янковскому. Отец его недавно поселился в Гарном Луге, арендуя соседние земли. Это был человек старого закала, отличный хозяин, очень авторитетный в семье. Студент с ним не особенно ладил и
больше тяготел к семье капитана. Каждый день чуть не с утра, в
очках, с книгой и зонтиком подмышкой, он приходил к нам и оставался до вечера, серьезный, сосредоточенный, молчаливый. Оживлялся он только во время споров.
Радомирецкий, подняв на лоб
большие роговые
очки, с удивлением смотрит на непонятное явление…
Мать, не торопясь, надела на нос
большие в металлической оправе
очки и внимательно прочитала записочку. А потом вздела
очки на лоб и сказала...
Ромашов вытащил шашку из ножен и сконфуженно поправил рукой
очки. Он был среднего роста, худощав, и хотя довольно силен для своего сложения, но от
большой застенчивости неловок. Фехтовать на эспадронах он не умел даже в училище, а за полтора года службы и совсем забыл это искусство. Занеся высоко над головой оружие, он в то же время инстинктивно выставил вперед левую руку.
Ромашов стоял против нее и, болезненно щурясь сквозь
очки, глядел на ее
большой, тонкий, увядший рот, искривленный от злости. Из окна неслись оглушительные звуки музыки, с упорным постоянством кашлял ненавистный тромбон, а настойчивые удары турецкого барабана раздавались точно в самой голове Ромашова. Он слышал слова Раисы только урывками и не понимал их. Но ему казалось, что и они, как звуки барабана, бьют его прямо в голову и сотрясают ему мозг.
Дашка, хорошо знавшая дорогу в кабинет, принесла
очки. Алексей Абрамович сел к свечке, зевнул, приподнял верхнюю губу, что придало его носу очень почтенное выражение, прищурил глаза и начал с
большим трудом, с каким-то тяжело книжным произношением читать...
Вера Николаевна оставила свой экипаж за две улицы до Лютеранской. Она без
большого труда нашла квартиру Желткова. Навстречу ей вышла сероглазая старая женщина, очень полная, в серебряных
очках, и так же, как вчера, спросила...
Неопределенного цвета глаза смотрели из-за
больших, сильно увеличивавших
очков в золотой оправе с застенчивою недоверчивостью, исчезавшею при первой улыбке.
Катря провела их в переднюю, куда к ним вышел и сам Петр Елисеич. Он только что оторвался от работы и не успел снять даже
больших золотых
очков.
Этот почтенный купец, с седою бородой и в
больших серебряных
очках, не доплатил Степану Трофимовичу четырехсот рублей за купленные в его именьице (рядом со Скворешниками) несколько десятин лесу на сруб.
Здесь по каждому отделу свой особый кабинет по обе стороны коридора, затем
большой кабинет редактора и огромная редакционная приемная, где перед громадными, во все стены, библиотечными шкафами стоял двухсаженный зеленый стол, на одном конце которого заседал уже начавший стариться фельетонист А.П. Лукин, у окна — неизменный А.Е. Крепов, а у другого секретарь редакции, молодой брюнет в
очках, В.А. Розенберг принимал посетителей.
Потом в университетском буфете, за стаканом чая, разговорился с одним студентом-юристом, — он мне мало понравился. Невысокого роста, худощавый, одет довольно изящно; всего
больше бросались в глаза темные, почти черные
очки, в которые насмешливо глядели глаза с красными, опухшими веками. Губы поджатые, умные, лицо угреватое.
Большая голова с высоким лбом, землистое лицо, в
очки смотрят тусклые, близорукие, как будто ничего крутом не видящие глаза, нижняя губа отвисла, голос шамкающий.
Заведывал студенческою читальнею Алексей Кириллович Кириллов, милый человек в темных
очках, остроумный,
большой приятель всех студентов.
А тот, как увидал старика в
очках, ушел и не звал меня
больше с собой.
Товарищ его был уже лет пятидесяти, толстый, пузатый, одетый довольно небрежно, тоже с
большой булавкой в галстуке, лысый и плешивый, с обрюзглым, пьяным и рябым лицом и в
очках на носу, похожем на пуговку.
— Хм!.. Полюбить-то, пожалуй, и
больше полюбила, — согласился он, по обыкновению медленно и туго потирая между колен свои руки и глядя мимо
очков в какое-то пространство пред собою. — Насчет любви — не знаю, может, и так, а может, и нет; но уважать-то уж, конечно, менее стала.
Полояров же то похмуро пружился, туго и медленно потирая между колен свои ладони, то слегка ухмылялся как бы в ответ какой-то бродившей в нем мысленке и
больше все отмалчивался, устремляя на Нюточку из-под синих
очков пытливые взгляды.
В моих поисках тряпок и костей я легко мог бы собрать таких пустяковых штучек за один месяц в десять раз
больше. Сашины вещи вызвали у меня чувство разочарования, смущения и томительной жалости к нему. А он разглядывал каждую штучку внимательно, любовно гладил ее пальцами, его толстые губы важно оттопырились, выпуклые глаза смотрели умиленно и озабоченно, но
очки делали его детское лицо смешным.
Тогда я решил, что о гуннах нужно спросить в аптеке у провизора; он смотрит на меня всегда ласково, у него умное лицо, золотые
очки на
большом носу.
Этим разговор о новоприезжих гостях и окончился, а на другой день они припожаловали сами, и
большой Ворошилов в своих золотых
очках и в шинели, и Андрей Парфенович Перушкин, маленький кубарик, с крошечными, острыми коричневыми глазками, с толстыми, выпуклыми пунцовыми щечками, как у рисованого амура.
Кто-то заказал снять копию масляными красками с фотографии «Коршуна», а в каюте старшего штурмана старик-китаец с
большими круглыми
очками уже разложил свои инструменты и, опустившись на колени, с самым глубокомысленным видом, как-то нежно присюсюкивая губами, осторожно буравил маленьким буравчиком мозоль на ноге почтенного Степана Ильича.
Непривычно
большие здания, тесно прижавшись друг к другу, смотрели на людей угрюмо, точно чьи-то начальственные, широкие и глазастые рожи в
очках.
— Да, прошу тебя, пожалуй усни, — и с этими словами отец протопоп, оседлав свой гордый римский нос
большими серебряными
очками, начал медленно перелистывать свою синюю книгу. Он не читал, а только перелистывал эту книгу и при том останавливался не на том, что в ней было напечатано, а лишь просматривал его собственной рукой исписанные прокладные страницы. Все эти записки были сделаны разновременно и воскрешали пред старым протопопом целый мир воспоминаний, к которым он любил по временам обращаться.
На дворе он заметил только бледнолицего брюнета в
очках, из «их толка», да старца с
большой бородой, в старомодной шинели и шапке, из-под которой падали на воротник длинные с проседью волосы.
В дверях гостиной наткнулись они еще на подростка — в солдатском мундире,
очках, с
большим количеством прыщей на красном, потном лице. Он хлопнул каблуками.
На столе лежала раскрытая
большая книга, церковнославянской печати — Минея-Четия, как узнала потом Полина. Старый, как лунь, поседевший, лакей, приятной наружности, при входе гостей тихо приподнимался, снимал с носа
очки и, положив их на книгу, почтительно кланялся.