Неточные совпадения
Сам я
больше неспособен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное, как жажда
власти, а первое мое удовольствие — подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество
власти?
— Не думаю, опять улыбаясь, сказал Серпуховской. — Не скажу, чтобы не стоило жить без этого, но было бы скучно. Разумеется, я, может быть, ошибаюсь, но мне кажется, что я имею некоторые способности к той сфере деятельности, которую я избрал, и что в моих руках
власть, какая бы она ни была, если будет, то будет лучше, чем в руках многих мне известных, — с сияющим сознанием успеха сказал Серпуховской. — И потому, чем ближе к этому, тем я
больше доволен.
— Я советую тебе, друг мой, съездить с визитом к губернатору, — сказал он Аркадию, — ты понимаешь, я тебе это советую не потому, чтоб я придерживался старинных понятий о необходимости ездить к
властям на поклон, а просто потому, что губернатор порядочный человек; притом же ты, вероятно, желаешь познакомиться с здешним обществом… ведь ты не медведь, надеюсь? А он послезавтра дает
большой бал.
Хорош бывает Вячеслав Илларионович на
больших званых обедах, даваемых помещиками в честь губернаторов и других
властей: тут он, можно сказать, совершенно в своей тарелке.
— Барыня приказала, — продолжал он, пожав плечами, — а вы погодите… вас еще в свинопасы произведут. А что я портной, и хороший портной, у первых мастеров в Москве обучался и на енаралов шил… этого у меня никто не отнимет. А вы чего храбритесь?.. чего? из господской
власти вышли, что ли? вы дармоеды, тунеядцы,
больше ничего. Меня отпусти на волю — я с голоду не умру, я не пропаду; дай мне пашпорт — я оброк хороший взнесу и господ удоблетворю. А вы что? Пропадете, пропадете, словно мухи, вот и все!
Самгин, слушая его, думал: действительно преступна
власть, вызывающая недовольство того слоя людей, который во всех других странах служит прочной опорой государства. Но он не любил думать о политике в терминах обычных, всеми принятых, находя, что термины эти лишают его мысли своеобразия, уродуют их. Ему
больше нравилось, когда тот же доктор, усмехаясь, бормотал...
Он отражал бурю противодействием системы сложных усилий, убивая панику короткими приказаниями; плавал и останавливался, где хотел; распоряжался отплытием и нагрузкой, ремонтом и отдыхом;
большую и разумнейшую
власть в живом деле, полном непрерывного движения, трудно было представить.
Во
власти такого чувства был теперь Грэй; он мог бы, правда, сказать: «Я жду, я вижу, я скоро узнаю…» — но даже эти слова равнялись не
большему, чем отдельные чертежи в отношении архитектурного замысла.
Он затевает разные реформы; ему дано
больше прав и
власти, нежели его предшественникам: он нечто вроде вице-короля.
Саутси — чистый квартал, где главные церкви и
большие домы; там помещаются и
власти.
Можно установить четыре периода в отношении человека к космосу: 1) погружение человека в космическую жизнь, зависимость от объектного мира, невыделенность еще человеческой личности, человек не овладевает еще природой, его отношение магическое и мифологическое (примитивное скотоводство и земледелие, рабство); 2) освобождение от
власти космических сил, от духов и демонов природы, борьба через аскезу, а не технику (элементарные формы хозяйства, крепостное право); 3) механизация природы, научное и техническое овладение природой, развитие индустрии в форме капитализма, освобождение труда и порабощение его, порабощение его эксплуатацией орудий производства и необходимость продавать труд за заработную плату; 4) разложение космического порядка в открытии бесконечно
большого и бесконечно малого, образование новой организованности, в отличие от органичности, техникой и машинизмом, страшное возрастание силы человека над природой и рабство человека у собственных открытий.
Иногда он в гораздо
большей степени чувствует себя поставленным перед обществом, чем перед космосом, и гораздо
больше чувствует
власть общества, а не
власть природы.
Письмо это было и приятно и неприятно Нехлюдову, Приятно было чувствовать свою
власть над
большою собственностью и неприятно было то, что во время своей первой молодости он был восторженным последователем Герберта Спенсера и в особенности, сам будучи
большим землевладельцем, был поражен его положением в «Social statics» о том, что справедливость не допускает частной земельной собственности.
— Шикарный немец, — говорил поживший в городе и читавший романы извозчик. Он сидел, повернувшись вполуоборот к седоку, то снизу, то сверху перехватывая длинное кнутовище, и, очевидно, щеголял своим образованием, — тройку завел соловых, выедет с своей хозяйкой — так куда годишься! — продолжал он. — Зимой, на Рождестве, елка была в
большом доме, я гостей возил тоже; с еклектрической искрой. В губернии такой не увидишь! Награбил денег — страсть! Чего ему: вся его
власть. Сказывают, хорошее имение купил.
Возмущало Нехлюдова, главное, то, что в судах и министерствах сидели люди, получающие
большое, собираемое с народа жалованье за то, что они, справляясь в книжках, написанных такими же чиновниками, с теми же мотивами, подгоняли поступки людей, нарушающих написанные ими законы, под статьи, и по этим статьям отправляли людей куда-то в такое место, где они уже не видали их, и где люди эти в полной
власти жестоких, огрубевших смотрителей, надзирателей, конвойных миллионами гибли духовно и телесно.
— Я думаю, что вы можете облегчить положение таких людей, пока они в вашей
власти. И, поступая так, я уверен, что вы нашли бы
большую радость, — говорил Нехлюдов, стараясь произносить как можно внятнее, так, как говорят с иностранцами или детьми.
Четвертый разряд составляли люди, потому только зачисленные в преступники, что они стояли нравственно выше среднего уровня общества. Таковы были сектанты, таковы были поляки, черкесы, бунтовавшие за свою независимость, таковы были и политические преступники — социалисты и стачечники, осужденные за сопротивление
властям. Процент таких людей, самых лучших обществ, по наблюдению Нехлюдова, был очень
большой.
А она, очевидно, сделала это. Как она приобрела
власть над умом и доверием Веры? Он недоумевал — и только
больше удивлялся бабушке, и это удивление выражалось у него невольно.
А главное в том, что он порядком установился у фирмы, как человек дельный и оборотливый, и постепенно забрал дела в свои руки, так что заключение рассказа и главная вкусность в нем для Лопухова вышло вот что: он получает место помощника управляющего заводом, управляющий будет только почетное лицо, из товарищей фирмы, с почетным жалованьем; а управлять будет он; товарищ фирмы только на этом условии и взял место управляющего, «я, говорит, не могу, куда мне», — да вы только место занимайте, чтобы сидел на нем честный человек, а в дело нечего вам мешаться, я буду делать», — «а если так, то можно, возьму место», но ведь и не в этом важность, что
власть, а в том, что он получает 3500 руб. жалованья, почти на 1000 руб.
больше, чем прежде получал всего и от случайной черной литературной работы, и от уроков, и от прежнего места на заводе, стало быть, теперь можно бросить все, кроме завода, — и превосходно.
Носители прежней
власти, теряя веру в церковную для нее опору и живое чувство религиозной связи с подданными, все
больше становились представителями вполне светского абсолютизма, борющегося с подданными за свою
власть под предлогом защиты своих священных прав: священная империя, накануне своего падения, вырождается в полицейское государство, пораженное страхом за свое существование.
Это был кризис, болезненный переход из юности в совершеннолетие. Она не могла сладить с мыслями, точившими ее, она была больна, худела, — испуганный, упрекая себя, стоял я возле и видел, что той самодержавной
власти, с которой я мог прежде заклинать мрачных духов, у меня нет
больше, мне было больно это и бесконечно жаль ее.
Мелкая и щепетильная обидчивость особенно поразительна в Павле и во всех его сыновьях, кроме Александра; имея в руках дикую
власть, они не имеют даже того звериного сознания силы, которое удерживает
большую собаку от нападений на маленькую.
Встарь бывала, как теперь в Турции, патриархальная, династическая любовь между помещиками и дворовыми. Нынче нет
больше на Руси усердных слуг, преданных роду и племени своих господ. И это понятно. Помещик не верит в свою
власть, не думает, что он будет отвечать за своих людей на Страшном судилище Христовом, а пользуется ею из выгоды. Слуга не верит в свою подчиненность и выносит насилие не как кару божию, не как искус, — а просто оттого, что он беззащитен; сила солому ломит.
Этот Шахма был известная степная продувная бестия; он любил водить компанию с купцами и разным начальством. О его богатстве ходили невероятные слухи, потому что в один вечер Шахма иногда проигрывал по нескольку тысяч, которые платил с чисто восточным спокойствием. По наружности это был типичный жирный татарин, совсем без шеи, с заплывшими узкими глазами. В своей степи он делал
большие дела, и купцы-степняки не могли обойти его
власти. Он приехал на свадьбу за триста верст.
Да, деньги давали
власть, в чем Заполье начало убеждаться все
больше и
больше, именно деньги в организованном виде, как своего рода армия.
Все из книг узнал и все воочию видел Герасим, обо всем горячий искатель истины сто раз передумал, а правой спасительной веры так-таки и не нашел. Везде заблужденье, всюду антихрист… И запала ему на душу тяжелая дума: «Нет, видно,
больше истинной веры, все, видно, растлено прелестью врага Божия. Покинул свой мир Господь вседержитель, предал его во
власть сатаны…» И в душевном отчаянье, в злобе и ненависти покинул он странство…
Монастырские
власти о селах и угодьях радели
больше, чем о Фотиновой пустыни, и с той поры, как в Миршени завелись Васианы, Варлаамы да Нифонты, от обители преподобного только и остались ветхая часовенка с гробницей да чан с цельбоносной водой.
Но ты еще никогда не знала размеров и
власти своей наружности, а главное, ты не знаешь, до какой степени обаятельны такие натуры, как ты, и как они властно приковывают к себе мужчин и делают из них
больше, чем рабов и скотов…
—
Власть твоя, матушка, а печку не раздвинешь…
Больше того нельзя напечи, — разводя руками и слегка склоняя голову, ответила мать Виринея.
— Много довольны, сударыня Аксинья Захаровна, — приглаживая бороду, сказал старый Снежков, — довольны-предовольны.
Власть ваша,
больше никак не могу.
Когда я с ней познакомился, я пришел в ужас от тех доводов, которыми составитель ее хотел убедить правительство."Мы, — стояло там, — когда у нас
власти хотели вводить оспопрививание — наотрез отказались. У нас перемерло
больше тысячи человек, а мы все-таки оспопрививания не приняли!"Нетрудно было представить себе — какой эффект произвел бы этот аргумент на рейхстаг.
Эта песня безотчетно понравилась мне тогда
больше всех остальных. Авдиев своим чтением и пением вновь разбудил во мне украинский романтизм, и я опять чувствовал себя во
власти этой поэтической дали степей и дали времен…
Поэтому мы все
больше и
больше попадали во
власть «того света», который казался нам наполненным враждебной и чуткой силой… Однажды старший брат страшно закричал ночью и рассказал, что к нему из соседней темной комнаты вышел чорт и, подойдя к его кровати, очень изящно и насмешливо поклонился.
Но теперь он любит. Любит! — какое громадное, гордое, страшное, сладостное слово. Вот вся вселенная, как бесконечно
большой глобус, и от него отрезан крошечный сегмент, ну, с дом величиной. Этот жалкий отрезок и есть прежняя жизнь Александрова, неинтересная и тупая. «Но теперь начинается новая жизнь в бесконечности времени и пространства, вся наполненная славой, блеском,
властью, подвигами, и все это вместе с моей горячей любовью я кладу к твоим ногам, о возлюбленная, о царица души моей».
Свой ежедневный режим княгиня также не изменяла для гостей, которые, по
большей части соседние помещики и губерские
власти, по несколько дней гостили в Шестове, ведя себя совершенно как дома, заказывали себе в какое хотели время завтраки (два повара, один переманенный князем из клуба, а другой старик, еще бывший крепостной, работали, не покладая рук, в обширной образцовой кухне), требовали себе вина той или другой марки из переполненных княжеских погребов, не мешали хозяевам, а хозяева не мешали им, и обе стороны были чрезвычайно довольных друг другом.
Ветер веселый
И зол, и рад.
Крутит подолы,
Прохожих ко́сит,
Рвет, мнет и носит
Большой плакат:
«Вся
власть Учредительному Собранию»…
И слова доносит...
Власть обычная, общественного мнения, традиции — «демократична», она всегда есть
большое число.
Чувство ressentiment, зависти доходит до того, что человек не только не может вынести
большего богатства, славы,
власти, красоты, успеха другого, но не может вынести, что другой человек чище, лучше, благороднее, жертвеннее, не может вынести отблеска святости.
Еще
большая психологическая правда есть в учении Адлера об инстинкте
власти, господства и преобладания и невозможности человеку примириться с унижающим и подавляющим его положением.
При таком раздвоении общественного мнения, собственно городские
власти выразили
большое участие m-me Ченцовой по приезде ее в губернский город, где она остановилась в гостинице Архипова и почти лежала в постели, страдая от своих, хоть а не опасных, но очень больких ранок.
Проблема личности была поставлена с
большой остротой в XIX веке такими людьми, как Достоевский, Киркегардт, Ницше, Ибсен, людьми, восставшими против
власти «общего», против засилия рациональной философии.
При этом новая
власть, повсюду прикрепляющая свои символы, обыкновенно обнаруживает
большую волю к могуществу и к господству, чем старая
власть, опиравшаяся на вековые традиции.
С любовью и смертью связана самая
большая напряженность человеческой жизни, выход из принуждающей власти-обыденности.
Одна из причин порабощающих прельщений в том, что они дают человеку
большее чувство
власти.
Да и
большая часть анархических учений противопоставляет не свободу человеческой личности
власти общества и государства, а свободу народной стихии
власти государства, оставляя народный коллектив безраздельным господином.
Нарастание количества и
власть большего числа меняет характер культуры, перерождает самую духовную жизнь.
Было, правда, между ссыльными несколько шулеров, делателей фальшивых ассигнаций и злоупотребителей помещичьей
властью (был даже пожилой, но очень видный мажордом, ходивший с
большим бриллиантовым перстнем на указательном пальце и сосланный по просьбе детей княгини Т*** за"предосудительные действия, сопровождаемые покушением войти в беззаконную связь с их родительницей"), которым, казалось бы, представлялся при этом отличнейший случай блеснуть, но и они вели себя как-то сдержанно, в той надежде, что сдержанность эта поможет им пройти в общественном мнении зауряд с «политическими».
Призвав Бога в помощь, размыслив зрело о предмете, столь близком к нашему сердцу и столь важном для государства, и находя, что существующие постановления о порядке наследования престола, у имеющих на него право, не отъемлют свободы отрешить от сего права в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании престола, — с согласия августейшей родительницы нашей, по дошедшему до нас наследственно верховному праву главы императорской фамилии, и по врученной нам от Бога самодержавной
власти, мы определили: во-первых — свободному отречению первого брата нашего, цесаревича и великого князя Константина Павловича от права на всероссийский престол быть твердым и неизменным; акт же сего отречения, ради достоверной известности, хранить в московском
Большой Успенском соборе и в трех высших правительственных местах Империи нашей: в святейшем синоде, государственном совете и правительствующем сенате; во-вторых — вследствие того, на точном основании акта о наследовании Престола, наследником нашим быть второму брату нашему, великому князю Николаю Павловичу.
Человек вдруг, с его душой и телом, отдан в полную
власть другому человеку, и тот может им распоряжаться
больше, чем сам царь, чем самый безусловный восточный властелин, потому что тот все-таки будет судить и распоряжаться на основании каких-нибудь законов или обычаев; а тут вы можете к вашему крепостному рабу врываться в самые интимные, сердечные его отношения, признавать их или отвергать.
Нету у тебя
большего удовольствия, чем какую-нибудь пакость сказать человеку. Вот характер! Будь моя
власть, я бы тебя за один характер отправил бы в Нарым.