Неточные совпадения
Славянофилы и Достоевский всегда противополагали внутреннюю
свободу русского народа, его органическую, религиозную
свободу, которую он не уступит ни за какие
блага мира, внутренней несвободе западных народов, их порабощенности внешним.
Им кажется и им это внушают, что они борются за экономические
блага, которые признают первоосновой жизни, но тем самым они должны бороться за
свободу.
Видишь: предположи, что нашелся хотя один из всех этих желающих одних только материальных и грязных
благ — хоть один только такой, как мой старик инквизитор, который сам ел коренья в пустыне и бесновался, побеждая плоть свою, чтобы сделать себя свободным и совершенным, но однако же, всю жизнь свою любивший человечество и вдруг прозревший и увидавший, что невелико нравственное блаженство достигнуть совершенства воли с тем, чтобы в то же время убедиться, что миллионы остальных существ Божиих остались устроенными лишь в насмешку, что никогда не в силах они будут справиться со своею
свободой, что из жалких бунтовщиков никогда не выйдет великанов для завершения башни, что не для таких гусей великий идеалист мечтал о своей гармонии.
И я видел в истории христианства и христианских церквей постоянное отречение от
свободы духа и принятие соблазнов Великого Инквизитора во имя
благ мира и мирового господства.
Я противопоставлял прежде всего принцип духовной
свободы, для меня изначальной, абсолютной, которой нельзя уступить ни за какие
блага мира.
[Естественное и непобедимое стремление к высшему
благу —
свободе — здесь рассматривается как преступная наклонность, и побег наказывается каторжными работами и плетями как тяжкое уголовное преступление; поселенец, из самых чистых побуждений, Христа ради, приютивший на ночь беглого, наказывается за это каторжными работами.
Особенно во время его болезни и продолжительного выздоровления, видаясь чаще обыкновенного, он затруднял меня спросами и расспросами, от которых я, как умел, отделывался, успокаивая его тем, что он лично, без всякого воображаемого им общества, действует как нельзя лучше для
благой цели: тогда везде ходили по рукам, переписывались и читались наизусть его Деревня, Ода на
свободу.
И вот теперь, скованный недугом, он видит перед собой призраки прошлого. Все, что наполняло его жизнь, представляется ему сновидением. Что такое
свобода — без участия в
благах жизни? Что такое развитие — без ясно намеченной конечной цели? Что такое Справедливость, лишенная огня самоотверженности и любви?
«Как весело, как приятно гулять одному! — думал он, — пойти — куда хочется, остановиться, прочитать вывеску, заглянуть в окно магазина, зайти туда, сюда… очень, очень хорошо!
Свобода — великое
благо! Да! именно:
свобода в обширном, высоком смысле значит — гулять одному!»
Как в ясной лазури затихшего моря
Вся слава небес отражается,
Так в свете от страсти свободного духа
Нам вечное
благо является.
Но глубь недвижимая в мощном просторе
Все та же, что в бурном волнении.
Дух ясен и светел в свободном покое,
Но тот же и в страстном хотении.
Свобода, неволя, покой и волненье
Проходят и снова являются,
А он все один, и в стихийном стремленьи
Лишь сила его открывается.
Велика ли, невелика ли эта
свобода в сравнении с той фантастической
свободой, которую мы бы хотели иметь,
свобода эта одна несомненно существует, и
свобода эта есть
свобода, и в этой
свободе заключается
благо, доступное человеку.
И поэтому, как для того, чтобы вернее обеспечить жизнь, собственность,
свободу, общественное спокойствие и частное
благо людей, так и для того, чтобы исполнить волю того, кто есть царь царствующих и господь господствующих, мы от всей души принимаем основное учение непротивления злу злом, твердо веруя, что это учение, отвечая всем возможным случайностям и выражая волю бога, в конце концов должно восторжествовать над всеми злыми силами.
И мало того, что
свобода эта дает
благо людям, она же есть и единственное средство совершения того дела, которое делается жизнью мира.
— Нет выше
блага, как
свобода! — говорила она, заставляя себя сказать что-нибудь серьезное и значительное. — Ведь какая, подумаешь, нелепость! Мы не даем никакой цены своему собственному мнению, даже если оно умно, но дрожим перед мнением разных глупцов. Я боялась чужого мнения до последней минуты, но, как только послушалась самоё себя и решила жить по-своему, глаза у меня открылись, я победила свой глупый страх и теперь счастлива и всем желаю такого счастья.
«Предмет Самодержавия, — вещает Она, — есть не то, чтобы отнять у людей естественную
свободу, но чтобы действия их направить к величайшему
благу» (13).
«Торговля бежит от притеснений и царствует там, где она свободна; но
свобода не есть самовластие торгующих в странах вольных: например, в Англии они всего более ограничены законами [О
свободе торговой можно сказать то же, что о
свободе политической: она состоит не в воле делать все полезное одному человеку, а воле делать все не вредное обществу.]; но законы сии имеют единственною целию общее
благо торговли, и купечество в Англии процветает (317–322)».
Свобода есть
благо, говорил я, без нее нельзя, как без воздуха, но надо подождать.
Ты содрогаешься, о народ великодушный!.. Да идет мимо нас сей печальный жребий! Будь всегда достоин
свободы, и будешь всегда свободным! Небеса правосудны и ввергают в рабство одни порочные народы. Не страшись угроз Иоанновых, когда сердце твое пылает любовию к отечеству и к святым уставам его, когда можешь умереть за честь предков своих и за
благо потомства!
Только бы его, здоровья, — с ним ничего не страшно, никакие испытания; его потерять — значит потерять все; без него нет
свободы, нет независимости, человек становится рабом окружающих людей и обстановки; оно — высшее и необходимейшее
благо, а между тем удержать его так трудно!
Быть счастливым, иметь жизнь вечную, быть в боге, быть спасенным — всё это одно и то же: это — решение задачи жизни. И
благо это растет, человек чувствует всё более сильное и глубокое овладевание небесной радостью. И
благу этому нет границ, потому что
благо это есть
свобода, всемогущество, полное удовлетворение всех желаний.
Земледелие не есть одно из занятий, свойственных человеку. Земледелие есть занятие, свойственное всем людям; труд этот дает больше всего
свободы и больше всего
блага людям.
А между тем это только одно может дать нам истинную
свободу и
благо.
Входная дверь в храм истины и
блага низкая. Войдут в храм только те, которые пригнутся. И хорошо тем, кто пройдет в дверь. В храме же великий простор и
свобода, и люди там все любят друг друга, помогают друг другу и не знают горя.
Не может быть и не будет
свободы и
блага до тех пор, пока не поймут люди своего единства.
— Не сочувствуете, потому что не знаете их. Это несочувствие с чужого голоса. Иезуиты, поверьте мне, в принципе стремятся к высшему
благу, к торжеству высшей
свободы всего человечества.
Этим подготовлялась и внешняя победа «секуляризации», «правового государства» с его человеческой честностью, искренно охраняющей «
благо народа» и его
свободу.
«Это упорство, — писал фельдмаршал, — показала она в последнее со мною свидание, когда ни Доманский, ни она не прибавили ни слова к данным прежде показаниям, несмотря на то, что обоим обещаны были, казалось бы, высшие из земных
благ, каких они желают: ему — обладание прекрасною женщиной, в которую он влюблен до безумия, ей —
свобода и возвращение в свое графство Оберштейн.
Нет, пусть не осудит меня честный Магнус за маленькую неточность в нашем договоре: Я буду жить, но лишь до тех пор, пока хочу жить. Все
блага человечности, которые он сулил Мне в ту ночь, когда искушался Сатана человеком, не вырвут оружия из моей руки: в нем единый залог моей
свободы! Что все твои княжества и графства, все твои грамоты на благородство, твое золото на
свободу, человече, рядом с этим маленьким и свободным движением пальца, мгновенно возносящим тебя на Престол всех Престолов!..
И теперь такое же время повторяется, но только не сам Данило, a сыновья его, вместо престарелого калеки отца, идут отстаивать
свободу, честь и
благо дорогой родины…
Он восклицает: «Не будет миру
свободы, пока все религиозное, политическое не превратится в человеческое, простое», и «Мало ненавидеть корону, надобно перестать уважать и фригийскую шапку; мало не признавать преступлением оскорбления величества, надобно признавать преступлением salus populi [
Благо народа (лат.).]».
Свобода и достоинство человека не позволяют видеть в счастье и удовлетворении цель и высшее
благо жизни.
Такова этическая установка вовне, в жизни социальной, этическая же установка в глубину, в отношении к жизни духовной, требует духовной
свободы от власти собственности над человеческой душой, аскезы в отношении к материальной собственности, преодоления греховной похоти к материальным
благам, недопущения себя до рабства у мира.
Категории «бедного» и «богатого» тут совсем не социальные, а духовные категории, они означают
свободу от материальных
благ мира или рабство у этих
благ.
Человек иногда жертвует любовью, в которой видит величайшую ценность и
благо, во имя ценности другого порядка, во имя сохранения особенным образом понятой
свободы, во имя семейных привязанностей, во имя жалости к другим людям, страдающим от этой любви.
Телеологическая точка зрения, соединенная с учением о
свободе воли, может быть формулирована так: человек должен подчинить свою жизнь поставленной ему верховной цели и ей иерархически подчинить все остальные нижепоставленные цели,
свобода же воли дает ему возможность подчинить свою жизнь этому верховному
благу.
Этика творчества должна признать успехи техники положительной ценностью и
благом, обнаружением творческого призвания человека в мире и
свободы его духа.
И почтительно-свысока, тем же снисходительным тоном, каким взрослые люди говорят с очень милым, но малопонятливым ребенком, Г. стал излагать Толстому прописные истины о
благах политической
свободы.
«Завтра в 12 часов дня я получаю
свободу и право общения с людьми. Но прежде, чем оставить эту комнату и увидеть солнце, я считаю нужным сказать вам несколько слов. По чистой совести и перед богом, который видит меня, заявляю вам, что я презираю и
свободу, и жизнь, и здоровье, и всё то, что в ваших книгах называется
благами мира.
Цивилизация —
благо; варварство — зло;
свобода —
благо; неволя — зло.
Свет Истины,
благо окончательной
свободы не могут быть получены извне.
— Я полагал, что военная служба вовсе не каторга, что быть военным — это честь! — резко ответил он. — Хорошо, нечего сказать, что мне приходится напоминать об этом родному сыну.
Свобода, свет, жизнь! Уж не думаешь ли ты, что в шестнадцать лет имеешь право очертя голову броситься в водоворот жизни и упиваться всеми ее
благами? Для тебя эта именно
свобода была бы только распущенностью, твоей погибелью.
— А отчего? — горячее перебил Щелоков. — Отчего? Оттого, что вы все так постыдно равнодушны к самому высшему
благу… к
свободе совести! Для вас говорить о вопросах веры, о других исповеданиях, о том, как насилуется совесть сотен тысяч, — праздные, почти неприличные для передового человека вопросы.
Свобода же есть высшее
благо, от нее не может отказаться человек, не перестав быть человеком.
Дойдешь до меты совершенство,
В стезях препоны прескочив,
В сожитии найдешь блаженство,
Несчастных жребий облегчив,
И паче солнца возблистаешь,
О вольность, вольность, да скончаешь
Со вечностью ты свой полет:
Но корень
благ твой истощится,
Свобода в наглость превратится,
И власти под ярмом падет.
И этому событию соответствует и сопутствует его оправдание в выраженных волях людей о том, что это необходимо для
блага Франции, для
свободы, для равенства.
Если же теперь они волнуются и как будто желают вам зла, то только потому, что вы представляетесь им той преградой, которая лишает не только их, но и миллионы их братьев лучших
благ человека —
свободы и просвещения.
Представляется ли мне
благом сохранение в 12-м году дома моего отца в Москве, или слава русских войск, или процветание Петербургского или других университетов, или
свобода Польши, или могущество России, или равновесие Европы, или известного рода европейское просвещение — прогресс, я должен признать, что деятельность всякого исторического лица имела, кроме этих целей, еще другие, более общие и недоступные мне цели.
Христианское учение в его истинном значении, признающее высшим законом жизни человеческой закон любви, не допускающий ни в каком случае насилие человека над человеком, учение это так близко сердцу человеческому, дает такую несомненную
свободу и такое ни от чего не зависимое
благо и отдельному человеку, и обществам людей, и всему человечеству, что, казалось бы, стоило только узнать его, чтобы все люди приняли его за руководство своей деятельности.
Русские люди привыкают к рабству, им более не нужна
свобода, они предали
свободу духа за внешние
блага.
Если б мне сказали: вот ты хочешь добра народу, — выбирай одно из двух: дать ли всему разоренному народу на двор по 3 лошади, по 2 коровы и по три навозные десятины, и по каменному дому, или только
свободу вероисповедания, обученья, передвижения и уничтожение всех специальных законов для крестьян, то, не колеблясь, я выбрал бы второе, потому что убежден, что какими бы материальными
благами ни оделить крестьян, если только они останутся с тем же духовенством, теми же приходскими школами, теми же казенными кабаками, той же армией чиновников, мнимо озабоченных их благосостоянием, то они через 20 лет опять проживут всё и останутся такими же бедными, какими были.