Неточные совпадения
Хотя, конечно, они лица не так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные,
хотя главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но
автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам человек русский,
хочет быть аккуратен, как немец.
Взявшись хлопотать об издании Повестей И. П. Белкина, предлагаемых ныне публике, мы желали к оным присовокупить
хотя краткое жизнеописание покойного
автора и тем отчасти удовлетворить справедливому любопытству любителей отечественной словесности.
— На эту тему я читала рассказ «Веревка», — сказала она. — Не помню — чей? Кажется,
автор — женщина, — задумчиво сказала она, снова отходя к окну, и спросила: — Чего же вы
хотите?
С той поры он почти сорок лет жил, занимаясь историей города, написал книгу, которую никто не
хотел издать, долго работал в «Губернских ведомостях», печатая там отрывки своей истории, но был изгнан из редакции за статью, излагавшую ссору одного из губернаторов с архиереем; светская власть обнаружила в статье что-то нелестное для себя и зачислила
автора в ряды людей неблагонадежных.
Вечером собралось человек двадцать; пришел большой, толстый поэт,
автор стихов об Иуде и о том, как сатана играл в карты с богом; пришел учитель словесности и тоже поэт — Эвзонов, маленький, чернозубый человек, с презрительной усмешкой на желтом лице; явился Брагин, тоже маленький, сухой, причесанный под Гоголя, многоречивый и особенно неприятный тем, что всесторонней осведомленностью своей о делах человеческих он заставлял Самгина вспоминать себя самого, каким Самгин
хотел быть и был лет пять тому назад.
— Лидер у них Гололобов, будто бы
автор весьма популярного в свое время рассказа, одобренного Толстым, — «Вор», изданного «Посредником». Рассказец едва ли автобиографический,
хотя оный Гололобов был вице-губернатором.
Сочинил градоначальник, князь Ксаверий Георгиевич Миналадзе [Рукопись эта занимает несколько страничек в четвертую долю листа;
хотя правописание ее довольно правильное, но справедливость требует сказать, что
автор писал по линейкам. — Прим. издателя.]
—
Автор синего письма… Ни шагу за мной! — шепнула она ему сильно, — если не
хотите, чтоб я…
Внимание читателя привлекается лишь к таким страницам истории мысли, которые имеют прямое значение для более отчетливого выявления собственных идей
автора (
хотя, конечно, при этом и прилагается забота, чтобы при эпизодическом изложении не было существенных пробелов).
— А я не
хотел вас пропустить через Берн, не увидавшись с вами. Услышав, что вы были у нас два раза и что вы пригласили Густава, я пригласил сам себя. Очень, очень рад, что вижу вас, то, что Карл о вас пишет, да и без комплиментов, я
хотел познакомиться с
автором «С того берега».
При этом
автор заметки, которая представляла собой донос,
хотел быть остроумным и закончил словами, что между религией и спиртом всегда была связь.
Я даже думаю, что у него по-настоящему никогда не было пафоса социализма,
хотя он и был
автором программы образовавшейся социал-демократической партии.
— А насчет статьи, князь, — ввернул боксер, ужасно желавший вставить свое словцо и приятно оживляясь (можно было подозревать, что на него видимо и сильно действовало присутствие дам), — насчет статьи, то признаюсь, что действительно
автор я,
хотя болезненный мой приятель, которому я привык прощать по его расслаблению, сейчас и раскритиковал ее.
Он считался среди редакторов и
авторов все-таки более покладистым,
хотя очень большой поблажки от него трудно было ждать.
В каких выражениях он извинился перед"Искрой" — я не видал; но если б он наотрез отказался от поединка и не
захотел извиниться, редакция, наверное, потребовала бы тогда имя
автора фельетона.
Разовая плата поощряла актеров в вашей пьесе, и первые сюжеты не отказывались участвовать, а что еще выгоднее, в сезоне надо было поставить до двадцати (и больше) пьес в четырех и пяти действиях; стало быть, каждый бенефициант и каждая бенефициантка сами усердно искали пьес, и вряд ли одна мало-мальски сносная пьеса (
хотя бы и совершенно неизвестного
автора) могла проваляться под сукном.
И я был приятно изумлен, найдя в его-депеше к г. Русанову искреннее сожаление о том, что нездоровье помешало ему быть у него и познакомиться с
автором тех романов… и тут стояло такое лестное определение этих романов, что я и теперь, по прошествии более двадцати лет, затрудняюсь привести его,
хотя и не забыл английского текста.
Так или иначе, но мне как редактору"Библиотеки"нечего, стало быть, сожалеть, что я дал главный ход
автору"Некуда",
хотя он так и повредил журналу этой вещью.
Хотя он и находил надежды Петреску несколько преувеличенными, но не отрицал, что некоторые из его больных выздоровели именно только благодаря примененному им способу Петреску; по мнению
автора, способ этот можно бы рекомендовать как последнее средство в тяжелых случаях у алкоголиков и стариков.
Эта горсть русских людей, о которой вспоминает
автор, пишущий настоящие строки, быстро росла и
хотела расти еще быстрее.
«Принимая участие в
авторе повести, вы, вероятно,
хотите знать мое мнение. Вот оно.
Автор должен быть молодой человек. Он не глуп, но что-то не путем сердит на весь мир. В каком озлобленном, ожесточенном духе пишет он! Верно, разочарованный. О, боже! когда переведется этот народ? Как жаль, что от фальшивого взгляда на жизнь гибнет у нас много дарований в пустых, бесплодных мечтах, в напрасных стремлениях к тому, к чему они не призваны».
Лично я, впрочем, выше всего ценил в Мартыне Степаныче его горячую любовь к детям и всякого рода дурачкам: он способен был целые дни их занимать и забавлять,
хотя в то же время я смутно слышал историю его выхода из лицея, где он был инспектором классов и где аки бы его обвиняли; а, по-моему, тут были виноваты сами мальчишки, которые, конечно, как и Александр Пушкин, затеявший всю эту историю, были склоннее читать Апулея [Апулей (II век) — римский писатель,
автор знаменитого романа «Золотой осел» («Метаморфозы»).] и Вольтера, чем слушать Пилецкого.
— Цо пан собе еще жычи? [Чего еще
хочет пан? (Прим.
автора.).]
— Дзенкуен, опручь гербаты ниц венцей [Благодарю, кроме чаю, ничего не
хочу (Прим.
автора.).], — отвечал Аггей Никитич, и все потом занялись чаем, который, как известно, вызывает несколько к разговорчивости, что немедля же и обнаружила пани Вибель.
Я даже с гордостью сознаюсь, что когда на театре
автор выводит на первый план русского мужичка и рекомендует ему отхватать вприсядку или же, собрав на сцену достаточное число опрятно одетых девиц в телогреях, заставляет их оглашать воздух звуками русской песни, я чувствую, что в сердце моем делается внезапный прилив, а глаза застилаются туманом,
хотя, конечно, в камаринской нет ничего унылого.
Разговор был очень странный. Я сказал, что
хотел бы поместить в начале статьи подстрочное примечание приблизительно такого содержания: «Расходясь по основным вопросам с редакцией,
автор прибегает к любезному гостеприимству „Русского богатства“ за невозможностью для него выступить в журнале, более ему близком».
— «Давно мы не приступали к нашему фельетону с таким удовольствием, как делаем это в настоящем случае, и удовольствие это, признаемся, в нас возбуждено не переводными стихотворениями с венгерского, в которых, между прочим, попадаются рифмы вроде «фимиам с вам»; не повестью госпожи Д…, которая
хотя и принадлежит легкому дамскому перу, но отличается такою тяжеловесностью, что мы еще не встречали ни одного человека, у которого достало бы силы дочитать ее до конца; наконец, не учеными изысканиями г. Сладкопевцова «О римских когортах», от которых чувствовать удовольствие и оценить их по достоинству предоставляем специалистам; нас же, напротив, неприятно поразили в них опечатки, попадающиеся на каждой странице и дающие нам право обвинить
автора за небрежность в издании своих сочинений (в незнании грамматики мы не смеем его подозревать,
хотя имеем на то некоторое право)…»
— Я уж не говорю, — продолжал он, — сколько обижен я был тут как
автор; но, главное, как человек небогатый, и все-таки был так глуп, или прост, или деликатен, — не знаю, как
хотите назовите, но только и на это согласился.
Одно из двух: если Ананий, точно, сильная натура, как его и
хочет представить
автор, — тогда он гнев свой должен обратить прямо на причину своего несчастия, либо совсем преодолеть себя, по соображению, что тут никто не виноват; такие развязки постоянно мы и видим в русской жизни, когда сильные характеры сталкиваются с враждебными обстоятельствами.
Некоторые критики
хотели даже в Островском видеть певца широких русских натур; оттого-то и поднято было однажды такое беснование из-за Любима Торцова, выше которого ничего не находили у нашего
автора.
— Если бы… Я вам скажу откровенно: я не могу думать, чтоб это сталось, потому что я… стара и трусиха; но если бы со мною случилось такое несчастие, то, смею вас уверить, я не
захотела бы искать спасения в повороте назад. Это проводится в иных романах, но и там это в честных людях производит отвращение и от героинь, и от
автора, и в жизни… не дай бог мне видеть женщины, которую, как Катя Шорова говорила: «повозят, повозят, назад привезут».
При передаче лица
авторы, как правило, бывают поглощены фасом, но никто не
хочет признать значения профиля.
С полуночи он стал на вахту и был несколько смущен оттого, что до сих пор капитан не звал его к себе. «Верно, нашел мою работу скверной и из деликатности ничего не
хочет сказать. А может быть, и не дочитал до конца… Надоело!» — раздумывал юный самолюбивый
автор, шагая по мостику.
Хотя все это описано вскользь и без фундаментального знания нашего положения, но весьма тому радуюсь, что пришла
автору такая мысль.
Знаешь, я
хотел высчитать, сколько каждый
автор употребил имен существительных, прилагательных, глаголов, наречий, затем, сколько у него главных предложений и придаточных, многоточий, знаков восклицаний и т. д.
Такое значение, очевидно,
хотел придать пьесе сам
автор, и на всех вообще она производит впечатление, не восстановляющее против старого быта, а примиряющее с ним».
Говоря о лицах Островского, мы, разумеется,
хотели показать их значение в действительной жизни; но мы все-таки должны были относиться, главным образом, к произведениям фантазии
автора, а не непосредственно к явлениям настоящей жизни.
Но и тут критика должна быть очень осторожна в своих заключениях: если, например,
автор награждает, в конце пьесы, негодяя или изображает благородного, но глупого человека, — от этого еще очень далеко до заключения, что он
хочет оправдывать негодяев или считает всех благородных людей дураками.
Да тут же еще, кстати,
хотели видеть со стороны
автора навязывание какого-то великодушия Торцову и как будто искусственное облагороживанье его личности.
Хотя аббат Верто в своей книге отвергал все легендарные сказания, переходившие без всякой проверки через длинный ряд веков, от одного поколения к другому, и говорившие о непосредственном участии Господа и святых угодников, как в военных подвигах, так и в обиходных делах мальтийского рыцарского ордена, юный читатель именно и воспламенял свой ум таинственною стороною истории рыцарского ордена, и верил, несмотря на сомнительный тон самого
автора, во все чудеса, совершенные будто бы свыше во славу и на пользу этого духовно воинственного учреждения.
Но и эти события были бы, конечно, изложены иначе, если бы
автор не руководствовался по преимуществу биографическим интересом и мыслью о государственном значении Петра для возвышения славы России, — а
захотел бы придать своему труду более широкое значение.
Если
автор не намерен входить в рассмотрение народной жизни, рассказывая дела своего героя; если он
хочет представить исторического деятеля одного на первом плане, а все остальное считает только принадлежностями второстепенными, аксессуарами, существенно не нужными; в таком случае он может составить хорошую биографию своего героя, но никак не историю.
Наконец, в «Записках» сказано, что в остроге убийца был постоянно в превосходнейшем, в веселейшем расположении духа; что это был взбалмошный, легкомысленный, нерассудительный в высшей степени человек,
хотя отнюдь не глупец, и что
автор «Записок» никогда не замечал в нем какой-нибудь особенной жестокости.
— Так-с. И мы тоже-с. Тут у меня еще двое благоприятелей, говорит, тоже у генерала Кукушкина [То есть в лесу, где поет кукушка. Он
хочет сказать, что они тоже бродяги. (Примеч.
автора.)] служат. Так вот смею спросить, мы вот подкутили маненько да и деньжонками пока не разжились. Полштофика благоволите нам.
В «Войне и мире» воздух вокруг героев кажется чистым и ясным; лишь собственными побочными изысканиями мы можем установить, что
автор, подобно Платону Каратаеву, не
хочет смотреть на то, что нарушает благообразие жизни.
Я даже написал одну повесть (я помню, она называлась «Маланьей»), в которой самыми негодующими красками изобразил безвыходное положение русского крепостного человека, и
хотя, по тогдашнему строгому времени, цензура не пропустила этой повести, но я до сих пор не могу позабыть (многие даже называют меня за это злопамятным), что я
автор ненапечатанной повести «Маланья».
Проекту предпослано вступление, в котором
автор объясняет, что
хотя он, со времени известного происшествия, живет в деревне не у дел, но здоровье его настолько еще крепко, что он и на другом поприще мог бы довольно многое «всеусерднейше и не к стыду» совершить.
(Примеч.
автора.)] измученный пытками за веру в истину, которую любит, с которою свыкся еще от детства, оканчивает жизнь в смрадной темнице; иноки, вытащенные из келий и привезенные сюда, чтоб отречься от святого обета, данного богу, и солгать пред ним из угождения немецкому властолюбию; система доносов и шпионства, утонченная до того, что взгляд и движения имеют своих ученых толмачей, сделавшая из каждого дома Тайную канцелярию, из каждого человека — движущийся гроб, где заколочены его чувства, его помыслы; расторгнутые узы приязни, родства, до того, что брат видит в брате подслушника, отец боится встретить в сыне оговорителя; народность, каждый день поруганная; Россия Петрова, широкая, державная, могучая — Россия, о боже мой! угнетенная ныне выходцем, — этого ли мало, чтоб стать ходатаем за нее пред престолом ее государыни и
хотя бы самой судьбы?
— Послушайте, однако, мсье Домбрович, — перебила я, — я с вами спорить не стану, для меня все это ново, что вы говорите. Но когда я читаю роман, для меня интересно видеть: что
хочет доказать
автор? Какая у него идея? Ведь без этого нельзя же.
Вообразив себя героиней каждого прочитанного мною романа, я тотчас же помещала возле себя свою подругу-княжну и раздвоивала роман на две части, из которых одна, конечно, была создана мною,
хотя я обкрадывала беспощадно моих любимых
авторов.