Неточные совпадения
Рассказывали разные истории. Между прочим,
говорили о том,
что жена старосты, Мавра, женщина здоровая и неглупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в последние десять лет все сидела за печью и только по ночам выходила на улицу.
Если кто из товарищей опаздывал на молебен, или доходили слухи о какой-нибудь проказе гимназистов, или видели классную даму поздно вечером с офицером, то он очень волновался и все
говорил, как бы
чего не вышло.
— Очень уж шумят у нас в классах, —
говорил он, как бы стараясь отыскать объяснение своему тяжелому чувству. — Ни на
что не похоже.
Он молодой, высокий, смуглый, с громадными руками, и по лицу видно,
что говорит басом, и в самом деле, голос как из бочки: бу-бу-бу…
— А я тебе
говорю,
что читал! — кричит Коваленко, гремя палкой по тротуару.
— А я тебе
говорю,
что я читал! — кричит еще громче Коваленко.
Все — и товарищи и дамы — стали уверять Беликова,
что он должен жениться,
что ему ничего больше не остается в жизни, как жениться; все мы поздравляли его,
говорили с важными лицами разные пошлости, вроде того-де,
что брак есть шаг серьезный; к тому же Варенька была недурна собой, интересна, она была дочь статского советника и имела хутор, а главное, это была первая женщина, которая отнеслась к нему ласково, сердечно, — голова у него закружилась, и он решил,
что ему в самом деле нужно жениться.
— Представьте, это оказалось невозможным. Он поставил у себя на столе портрет Вареньки и все ходил ко мне и
говорил о Вареньке, о семейной жизни, о том,
что брак есть шаг серьезный, часто бывал у Коваленков, но образа жизни не изменил нисколько. Даже наоборот, решение жениться подействовало на него как-то болезненно, он похудел, побледнел и, казалось, еще глубже ушел в свой футляр.
—
Что же тут думать? —
говорю ему. — Женитесь, вот и все.
И он не делал предложения, все откладывал, к великой досаде директорши и всех наших дам; все взвешивал предстоящие обязанности и ответственность и между тем почти каждый день гулял с Варенькой, быть может, думал,
что это так нужно в его положении, и приходил ко мне, чтобы
поговорить о семейной жизни.
Он даже название дал Беликову «глитай, абож паук». И, попятно, мы избегали
говорить с ним о том,
что сестра его Варенька собирается за «абож паука». И когда однажды директорша намекнула ему,
что хорошо бы пристроить его сестру за такого солидного, всеми уважаемого человека, как Беликов, то он нахмурился и проворчал...
— Да как же можно? — крикнул он, изумляясь моему спокойствию. —
Что вы
говорите?!
— Можете
говорить,
что вам угодно, — сказал он, выходя из передней на площадку лестницы. — Я должен только предупредить вас: быть может, нас слышал кто-нибудь, и чтобы не перетолковали нашего разговора и чего-нибудь не вышло, я должен буду доложить господину директору содержание нашего разговора… в главных чертах. Я обязан это сделать.
И этим раскатистым, заливчатым «ха-ха-ха» завершилось все: и сватовство, и земное существование Беликова. Уже он не слышал,
что говорила Варенька, и ничего не видел. Вернувшись к себе домой, он прежде всего убрал со стола портрет, а потом лег и уже больше не вставал.
— То-то вот оно и есть, — повторил Иван Иваныч. — А разве то,
что мы живем в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт, — разве это не футляр? А то,
что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин,
говорим и слушаем разный вздор — разве это не футляр? Вот если желаете, то я расскажу вам одну очень поучительную историю.
По обыкновению, Бурмакин забыл об исходной точке и ударился в сторону. При таких условиях Милочка могла
говорить что угодно, оставаясь неприкосновенною в своей невменяемости. Все ей заранее прощалось ради «святой простоты», которой она была олицетворением, и ежели порою молодому человеку приводилось испытывать некоторую неловкость, выслушивая ее наивные признания, то неловкость эта почти моментально утопала в превыспренностях, которыми полна была его душа.