Неточные совпадения
Чебутыкин(смеется). А
я в самом деле никогда ничего
не делал. Как вышел из университета, так
не ударил пальцем о палец, даже ни одной книжки
не прочел, а читал только одни газеты… (Вынимает из кармана другую газету.) Вот… Знаю
по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там писал —
не знаю… Бог его знает…
Маша. Все равно… Приду вечером. Прощай, моя хорошая… (Целует Ирину.) Желаю тебе еще раз, будь здорова, будь счастлива. В прежнее время, когда был жив отец, к нам на именины приходило всякий раз
по тридцать — сорок офицеров, было шумно, а сегодня только полтора человека и тихо, как в пустыне…
Я уйду… Сегодня
я в мерехлюндии, невесело
мне, и ты
не слушай
меня. (Смеясь сквозь слезы.) После поговорим, а пока прощай, моя милая, пойду куда-нибудь.
Вершинин(встает). Да. Сколько, однако, у вас цветов! (Оглядываясь.) И квартира чудесная. Завидую! А
я всю жизнь мою болтался
по квартиркам с двумя стульями, с одним диваном и с печами, которые всегда дымят. У
меня в жизни
не хватало именно вот таких цветов… (Потирает руки.) Эх! Ну, да что!
Тузенбах. Да, нужно работать. Вы небось думаете: расчувствовался немец. Но
я, честное слово, русский и по-немецки даже
не говорю. Отец у
меня православный…
Тогда каждый из нас,
я думаю, постарался бы прежде всего
не повторять самого себя,
по крайней мере создал бы для себя иную обстановку жизни, устроил бы себе такую квартиру с цветами, с массою света…
Тузенбах. По-вашему, даже
не мечтать о счастье! Но если
я счастлив!
Вершинин. На днях
я читал дневник одного французского министра, писанный в тюрьме. Министр был осужден за Панаму. С каким упоением, восторгом упоминает он о птицах, которых видит в тюремном окне и которых
не замечал раньше, когда был министром. Теперь, конечно, когда он выпущен на свободу, он уже по-прежнему
не замечает птиц. Так же и вы
не будете замечать Москвы, когда будете жить в ней. Счастья у нас нет и
не бывает, мы только желаем его.
Наташа(заглядывает в одну дверь, в другую и проходит мимо двери, ведущей в комнату мужа). Тут Андрей. Пусть читает. Вы простите, Василий Васильич,
я не знала, что вы здесь,
я по-домашнему…
Наташа. Ни к чему она тут. Она крестьянка, должна в деревне жить… Что за баловство!
Я люблю в доме порядок! Лишних
не должно быть в доме. (Гладит ее
по щеке.) Ты, бедняжка, устала! Устала наша начальница! А когда моя Софочка вырастет и поступит в гимназию,
я буду тебя бояться.
Ольга.
Я откажусь.
Не могу… Это
мне не по силам… (Пьет воду.) Ты сейчас так грубо обошлась с няней… Прости,
я не в состоянии переносить… в глазах потемнело…
Ирина(рыдая). Куда? Куда все ушло? Где оно? О, боже мой, боже мой!
Я все забыла, забыла… У
меня перепуталось в голове…
Я не помню, как по-итальянски окно или вот потолок… Все забываю, каждый день забываю, а жизнь уходит и никогда
не вернется, никогда, никогда мы
не уедем в Москву…
Я вижу, что
не уедем…
Ведь ты его уважаешь, высоко ценишь… Он, правда, некрасивый, но он такой порядочный, чистый… Ведь замуж выходят
не из любви, а только для того, чтобы исполнить свой долг.
Я,
по крайней мере, так думаю, и
я бы вышла без любви. Кто бы ни посватал, все равно бы пошла, лишь бы порядочный человек. Даже за старика бы пошла…
Андрей.
Не слушают. Наташа превосходный, честный человек. (Ходит
по сцене молча, потом останавливается.) Когда
я женился,
я думал, что мы будем счастливы… все счастливы… Но боже мой… (Плачет.) Милые мои сестры, дорогие сестры,
не верьте
мне,
не верьте… (Уходит.)
Маша. Так вот целый день говорят, говорят… (Идет.) Живешь в таком климате, того гляди, снег пойдет, и тут еще эти разговоры… (Останавливаясь.)
Я не пойду в дом,
я не могу туда ходить… Когда придет Вершинин, скажете
мне… (Идет
по аллее.) А уже летят перелетные птицы… (Глядит вверх.) Лебеди или гуси… Милые мои, счастливые мои… (Уходит.)
Андрей. Жена есть жена. Она честная, порядочная, ну, добрая, но в ней есть при всем том нечто принижающее ее до мелкого, слепого, этакого шершавого животного. Во всяком случае, она
не человек. Говорю вам как другу, единственному человеку, которому могу открыть свою душу.
Я люблю Наташу, это так, но иногда она кажется
мне удивительно пошлой, и тогда
я теряюсь,
не понимаю, за что, отчего
я так люблю ее или,
по крайней мере, любил…
Тузенбах. Какие пустяки, какие глупые мелочи иногда приобретают в жизни значение вдруг, ни с того ни с сего. По-прежнему смеешься над ними, считаешь пустяками, и все же идешь и чувствуешь, что у тебя нет сил остановиться. О,
не будем говорить об этом!
Мне весело.
Я точно первый раз в жизни вижу эти ели, клены, березы, и все смотрит на
меня с любопытством и ждет. Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь!
Все делается
не по-нашему.
Я не хотела быть начальницей, и все-таки сделалась ею. В Москве, значит,
не быть…
Кулыгин(в смущении). Ничего, пусть поплачет, пусть… Хорошая моя Маша, добрая моя Маша… Ты моя жена, и
я счастлив, что бы там ни было…
Я не жалуюсь,
не делаю тебе ни одного упрека… Вот и Оля свидетельница… Начнем жить опять по-старому, и
я тебе ни одного слова, ни намека…
Наташа. Значит, завтра
я уже одна тут. (Вздыхает.) Велю прежде всего срубить эту еловую аллею, потом вот этот клен…
По вечерам он такой некрасивый… (Ирине.) Милая, совсем
не к лицу тебе этот пояс… Это безвкусица… Надо что-нибудь светленькое. И тут везде
я велю понасажать цветочков, цветочков, и будет запах… (Строго.) Зачем здесь на скамье валяется вилка? (Проходя в дом, горничной.) Зачем здесь на скамье валяется вилка,
я спрашиваю? (Кричит.) Молчать!
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от
меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право,
не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, // Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней идет беседа. // «Как быть? Татьяна
не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить девушку, ей-ей, // Пора; а что
мне делать с ней? // Всем наотрез одно и то же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит
по лесам одна».
Да накупи
я всех этих, которые вымерли, пока еще
не подавали новых ревизских сказок, приобрети их, положим, тысячу, да, положим, опекунский совет даст
по двести рублей на душу: вот уж двести тысяч капиталу!