Неточные совпадения
В городе он завел себе другую семью, и это вызывало каждый
день много разговоров, так как незаконная семья его жила открыто.
Все эти большие и маленькие люди были обеспокоены целым рядом неблагоприятных примет, и настроение было угнетенное: разбилось
в передней зеркало, самовар гудел каждый
день и, как нарочно, даже теперь гудел; рассказывали, что из ботинка Нины Федоровны, когда она одевалась, выскочила мышь.
Но Нина Федоровна не понимала, и выражение у нее было такое, как будто она мысленно решала какую-то очень трудную задачу. И эта непонятливость
в денежных
делах всякий раз беспокоила и смущала Лаптева. Он подозревал, кроме того, что у нее лично есть долги, о которых она стесняется сказать ему и которые заставляют ее страдать.
Чтобы не встречаться с ним, Лаптев вышел
в столовую, потом спустился к себе вниз. Для него было ясно, что сойтись с доктором покороче и бывать
в его доме запросто —
дело невозможное; и встречаться с этим «одром», как называл его Панауров, было неприятно. И оттого он так редко виделся с Юлией Сергеевной. Он сообразил теперь, что отца нет дома, что если понесет теперь Юлии Сергеевне ее зонтик, то, наверное, он застанет дома ее одну, и сердце у него сжалось от радости. Скорей, скорей!
— Для меня то, что вы говорите, непонятно, — сказал он, подходя к ней. — Я вырос
в среде, где трудятся каждый
день, все без исключения, и мужчины и женщины.
Но вот мало-помалу наступило безразличное настроение,
в какое впадают преступники после сурового приговора, он думал уже о том, что, слава богу, теперь все уже прошло, и нет этой ужасной неизвестности, уже не нужно по целым
дням ожидать, томиться, думать все об одном; теперь все ясно; нужно оставить всякие надежды на личное счастье, жить без желаний, без надежд, не мечтать, не ждать, а чтобы не было этой скуки, с которой уже так надоело нянчиться, можно заняться чужими
делами, чужим счастьем, а там незаметно наступит старость, жизнь придет к концу — и больше ничего не нужно.
— Ах, боже мой! — проговорила она, чувствуя от этого звонка болезненное раздражение во всем теле. Она лежала и все думала о том, как эта провинциальная жизнь бедна событиями, однообразна и
в то же время беспокойна. То и
дело приходится вздрагивать, чего-нибудь опасаться, сердиться или чувствовать себя виноватой, и нервы
в конце концов портятся до такой степени, что страшно бывает выглянуть из-под одеяла.
Затем он стал ходить к Белавиным, как жених, раза по три, по четыре
в день, и уже некогда ему было сменять Сашу и читать исторический роман.
— Мы тут имеем
дело с одним из явлений электричества, — говорил он по-французски, обращаясь к даме. —
В коже каждого человека заложены микроскопические железки, которые содержат
в себе токи. Если вы встречаетесь с особью, токи которой параллельны вашим, то вот вам и любовь.
Он
в своих длинных письмах писал о важности здоровья, о влиянии болезней на психическое состояние, о том, что такое религия, но ни слова о Москве и о
делах.
Свадьба была
в сентябре. Венчание происходило
в церкви Петра и Павла, после обедни, и
в тот же
день молодые уехали
в Москву. Когда Лаптев и его жена,
в черном платье со шлейфом, уже по виду не девушка, а настоящая дама, прощались с Ниной Федоровной, все лицо у больной покривилось, но из сухих глаз не вытекло ни одной слезы. Она сказала...
И при взгляде на эти помятые бумажные свертки и коробки не верилось, что на таких пустяках выручают миллионы и что тут,
в амбаре, каждый
день бывают заняты
делом пятьдесят человек, не считая покупателей.
Когда на другой
день по приезде
в Москву,
в полдень, Лаптев пришел
в амбар, то артельщики, запаковывая товар, стучали по ящикам так громко, что
в первой комнате и
в конторе никто не слышал, как он вошел, по лестнице вниз спускался знакомый почтальон с пачкой писем
в руке и морщился от стука, и тоже не заметил его.
В торжественные
дни, например
в именины хозяина или членов его семьи, приказчики должны были по подписке подносить сладкий пирог от Флея или альбом.
От нечего делать старик наставлял покупателя, как надо жить и как вести свои
дела, и при этом все ставил
в пример самого себя.
К двум часам
в амбаре все уже были заняты
делом, кроме старика, который продолжал гудеть. Лаптев, чтобы не стоять без
дела, принял у одной мастерицы аграмант и отпустил ее, потом выслушал покупателя, вологодского купца, и приказал приказчику заняться.
На другой
день,
в воскресенье,
в 11 часов, он уже ехал с женой по Пятницкой,
в легкой коляске, на одной лошади.
Москва же развлекала ее, улицы, дома и церкви нравились ей очень, и если бы можно было ездить по Москве
в этих прекрасных санях, на дорогих лошадях, ездить целый
день, от утра до вечера, и при очень быстрой езде дышать прохладным осенним воздухом, то, пожалуй, она не чувствовала бы себя такой несчастной.
Приказчики поздравляли и говорили что-то, но певчие пели так громко, что ничего нельзя было расслышать. Потом завтракали и пили шампанское. Она сидела рядом со стариком, и он говорил ей о том, что нехорошо жить врозь, надо жить вместе,
в одном доме, а
разделы и несогласия ведут к разорению.
Когда мне было восемь лет, меня уже взяли
в амбар; я работал, как простой мальчик, и это было нездорово, потому что меня тут били почти каждый
день.
Выйдя из Благородного Собрания, наняли извозчика на Остоженку,
в Савеловский переулок, где жила Рассудина. Лаптев всю дорогу думал о ней.
В самом
деле, он был ей многим обязан. Познакомился он с нею у своего друга Ярцева, которому она преподавала теорию музыки. Она полюбила его сильно, совершенно бескорыстно и, сойдясь с ним, продолжала ходить на уроки и трудиться по-прежнему до изнеможения. Благодаря ей он стал понимать и любить музыку, к которой раньше был почти равнодушен.
На другой
день Полина Николаевна прислала ему
в амбар две книги, которые когда-то брала у него, все его письма и его фотографии; при этом была записка, состоявшая только из одного слова: «Баста!»
Уже
в конце октября у Нины Федоровны ясно определился рецидив. Она быстро худела и изменялась
в лице. Несмотря на сильные боли, она воображала, что уже выздоравливает, и каждое утро одевалась, как здоровая, и потом целый
день лежала
в постели одетая. И под конец она стала очень разговорчива. Лежит на спине и рассказывает что-нибудь тихо, через силу, тяжело дыша. Умерла она внезапно и при следующих обстоятельствах.
— Костя пробежал
в книжке краткое описание потопа и сказал: — Должен я вам заметить, такого потопа, как здесь описано, на самом
деле не было.
Обедали Лаптевы
в третьем часу. Кушанья подавал Петр. Этот Петр
днем бегал то
в почтамт, то
в амбар, то
в окружной суд для Кости, прислуживал; по вечерам он набивал папиросы, ночью бегал отворять дверь и
в пятом часу утра уже топил печи, и никто не знал, когда он спит. Он очень любил откупоривать сельтерскую воду и делал это легко, бесшумно, не пролив ни одной капли.
В своих романах он описывал только деревню и помещичьи усадьбы, хотя деревню видел очень редко, только когда бывал у знакомых на даче, а
в помещичьей усадьбе был раз
в жизни, когда ездил
в Волоколамск по судебному
делу.
— Удивительное
дело, — сказал Лаптев, — опять меня поставил
в тупик мой Федор! Надо, говорит, узнать, когда исполнится столетие нашей фирмы, чтобы хлопотать о дворянстве, и говорит это самым серьезным образом. Что с ним поделалось? Откровенно говоря, я начинаю беспокоиться.
Он ревновал ее к знакомым студентам, к актерам, певцам, к Ярцеву, даже к встречным, и теперь ему страстно хотелось, чтобы она
в самом
деле была неверна ему, хотелось застать ее с кем-нибудь, потом отравиться, отделаться раз навсегда от этого кошмара.
Когда на другой
день утром она
в своем родном городе ехала с вокзала домой, то улицы казались ей пустынными, безлюдными, снег серым, а дома маленькими, точно кто приплюснул их. Встретилась ей процессия: несли покойника
в открытом гробе, с хоругвями.
Легла она
в постель рано, а уснула поздно. Снились ей все какие-то портреты и похоронная процессия, которую она видела утром; открытый гроб с мертвецом внесли во двор и остановились у двери, потом долго раскачивали гроб на полотенцах и со всего размаха ударили им
в дверь. Юлия проснулась и вскочила
в ужасе.
В самом
деле, внизу стучали
в дверь, и проволока от звонка шуршала по стене, но звонка не было слышно.
После чаю Ярцев пел романсы, аккомпанируя себе на рояле, а Юлия и Кочевой сидели молча и слушали, и только Юлия изредка вставала и тихо выходила, чтобы взглянуть на ребенка и на Лиду, которая вот уже два
дня лежала вся
в жару и ничего не ела.
Дни, когда
в окна стучит холодный дождь и рано наступают сумерки, и стены домов и церквей принимают бурый, печальный цвет, и когда, выходя на улицу, не знаешь, что надеть, — такие
дни приятно возбуждали их.
—
В самом
деле, хорошо бы написать историческую пьесу, — сказал Ярцев, — но, знаете, без Ляпуновых и без Годуновых, а из времен Ярослава или Мономаха…
Когда имеешь
дело с каким-нибудь историческим источником и когда читаешь даже учебник русской истории, то кажется, что
в России все необыкновенно талантливо, даровито и интересно, но когда я смотрю
в театре историческую пьесу, то русская жизнь начинает казаться мне бездарной, нездоровой, не оригинальной.
Через два
дня заезжал к нему на минутку Лаптев сказать, что Лида заболела дифтеритом и что от нее заразилась Юлия Сергеевна и ребенок, а еще через пять
дней пришло известие, что Лида и Юлия выздоравливают, а ребенок умер, и что Лаптевы бежали из своей сокольницкой дачи
в город.
Был девятый
день, потом двадцатый, потом сороковой, и все нужно было ездить на Алексеевское кладбище слушать панихиду и потом томиться целые сутки, думать только об этом несчастном ребенке и говорить жене
в утешение разные пошлости.
Он уже редко бывал
в амбаре и занимался только благотворительностью, придумывая для себя разные заботы и хлопоты, и бывал рад, когда случалось из-за какого-нибудь пустяка проездить целый
день.
Был осенний
день. Юлия только что пошла во флигель плакать, а Лаптев лежал
в кабинете на диване и придумывал, куда бы уйти. Как раз
в это время Петр доложил, что пришла Рассудина. Лаптев обрадовался очень, вскочил и пошел навстречу нежданной гостье, своей бывшей подруге, о которой он уже почти стал забывать. С того вечера, как он видел ее
в последний раз, она нисколько не изменилась и была все такая же.
Если же я пришла к вам, то потому, что была сегодня уже
в пяти местах и везде получила отказ, между тем
дело неотложное.
Заговорили о смерти, о бессмертии души, о том, что хорошо бы
в самом
деле воскреснуть и потом полететь куда-нибудь на Марс, быть вечно праздным и счастливым, а главное, мыслить как-нибудь особенно, не по-земному.
После этой дружеской беседы, которая кончилась только
в полночь, Лаптев стал бывать у Ярцева почти каждый
день. Его тянуло к нему. Обыкновенно он приходил перед вечером, ложился и ждал его прихода терпеливо, не ощущая ни малейшей скуки. Ярцев, вернувшись со службы и пообедав, садился за работу, но Лаптев задавал ему какой-нибудь вопрос, начинался разговор, было уже не до работы, а
в полночь приятели расставались, очень довольные друг другом.
Панауров получил перевод
в другой город с производством
в действительные статские советники и теперь жил
в «Дрездене» и почти каждый
день приезжал к Лаптеву просить денег.
Киш, наконец, вышел из университета и
в ожидании, пока Лаптевы найдут ему какую-нибудь должность, просиживал у них по целым
дням, рассказывая длинные, скучные истории.
После нее пришел Киш. Потом пришел Костя с фотографическим аппаратом.
В последнее время он увлекался фотографией и каждый
день по нескольку раз снимал всех
в доме, и это новое занятие приносило ему много огорчений, и он даже похудел.
— Ничего не понятно, — сказал Лаптев и прошелся
в волнении. — Непонятно, для чего это ты написал. Впрочем, это твое
дело.
— Извини, мне кажется, ты плюешь
в колодезь, из которого пьешь, — сказал Федор и встал. — Наше
дело тебе ненавистно, однако же ты пользуешься его доходами.
Доктора сказали, что у Федора душевная болезнь. Лаптев не знал, что делается на Пятницкой, а темный амбар,
в котором уже не показывались ни старик, ни Федор, производил на него впечатление склепа. Когда жена говорила ему, что ему необходимо каждый
день бывать и
в амбаре, и на Пятницкой, он или молчал, или же начинал с раздражением говорить о своем детстве, о том, что он не
в силах простить отцу своего прошлого, что Пятницкая и амбар ему ненавистны и проч.
—
В нашем
деле нельзя прощать. Если будешь всех прощать, то через три года
в трубу вылетишь.
— Мы должны как можно скорее перебраться на Пятницкую и жить там. И ты каждый
день будешь ездить
в амбар.
В амбаре, несмотря на сложность
дела и на громадный оборот, бухгалтера не было, и из книг, которые вел конторщик, ничего нельзя было понять. Каждый
день приходили
в амбар комиссионеры, немцы и англичане, с которыми приказчики говорили о политике и религии; приходил спившийся дворянин, больной жалкий человек, который переводил
в конторе иностранную корреспонденцию; приказчики называли его фитюлькой и поили его чаем с солью. И
в общем вся эта торговля представлялась Лаптеву каким-то большим чудачеством.