Неточные совпадения
И так без конца,
день за
днем, месяцы и годы, живут они
в своих публичных гаремах странной, неправдоподобной жизнью, выброшенные обществом, проклятые семьей, жертвы общественного темперамента, клоаки для избытка городского сладострастия, оберегательницы семейной чести четыреста глупых, ленивых, истеричных, бесплодных женщин.
Теперь улица пуста. Она торжественно и радостно горит
в блеске летнего солнца. Но
в зале спущены все гардины, и оттого
в ней темно, прохладно и так особенно нелюдимо, как бывает среди
дня в пустых театрах, манежах и помещениях суда.
У него на совести несколько темных
дел. Весь город знает, что два года тому назад он женился на богатой семидесятилетней старухе, а
в прошлом году задушил ее; однако ему как-то удалось замять это
дело. Да и остальные четверо тоже видели кое-что
в своей пестрой жизни. Но, подобно тому как старинные бретеры не чувствовали никаких угрызений совести при воспоминании о своих жертвах, так и эти люди глядят на темное и кровавое
в своем прошлом, как на неизбежные маленькие неприятности профессий.
Он отдаленно похож по настроению на те вялые, пустые часы, которые переживаются
в большие праздники п институтах и
в других закрытых женских заведениях, когда подруги разъехались, когда много свободы и много безделья и целый
день царит светлая, сладкая скука.
— Пфуй! Что это за безобразие? — кричит она начальственно. — Сколько раз вам повторять, что нельзя выскакивать на улицу
днем и еще — пфуй! ч —
в одном белье. Не понимаю, как это у вас нет никакой совести. Порядочные девушки, которые сами себя уважают, не должны вести себя так публично. Кажутся, слава богу, вы не
в солдатском заведении, а
в порядочном доме. Не на Малой Ямской.
Но ни у кого нет аппетита благодаря сидячей жизни и неправильному сну, а также потому, что большинство девиц, как институтки
в праздник, уже успели
днем послать
в лавочку за халвой, орехами. рахат-лукумом, солеными огурцами и тянучками и этим испортили себе аппетит.
Днем он бывал свободен и спал, а ночью сидел безотлучно
в передней под рефлектором, чтобы
раздевать и одевать гостей и быть готовым на случай всякого беспорядка.
— Ей-богу. Ты посмотри у него
в комнатке: круглые сутки,
днем и ночью, лампадка горит перед образами. Он очень до бога усердный… Только я думаю, что он оттого такой, что тяжелые грехи на нем. Убийца он.
Но хозяйка дома и обе экономки всячески балуют Пашу и поощряют ее безумную слабость, потому что благодаря ей Паша идет нарасхват и зарабатывает вчетверо, впятеро больше любой из остальных девушек, — зарабатывает так много, что
в бойкие праздничные
дни ее вовсе не выводят к гостям «посерее» или отказывают им под предлогом Пашиной болезни, потому что постоянные хорошие гости обижаются, если им говорят, что их знакомая девушка занята с другим.
Вера и
в самом
деле похожа на жокея, с своим узким лицом, на котором очень блестящие голубые глаза, под спущенной на лоб лихой гривкой, слишком близко посажены к горбатому, нервному, очень красивому носу.
— Что это,
в самом
деле, за хамство! Кажется, я бежать не собираюсь отсюда. И потом разве вы не умеете разбирать людей? Видите, что к вам пришел человек порядочный,
в форме, а не какой-нибудь босяк. Что за назойливость такая!
Целые
дни и вечера проводил он завсегдатаем
в бильярдной при трактире, вечно вполпьяна, рассыпая свои шуточки, рифмы и приговорочки, фамильярничая со швейцаром, с экономками и девушками.
Через некоторое время после Ваньки-Встаньки ввалилась большая компания парикмахеров, которые
в этот
день были свободны от работ.
Почему-то он был сумрачен, хромал на правую ногу и старался как можно меньше обращать на себя внимание: должно быть, его профессиональные
дела находились
в это время
в плохом обороте.
Целый
день, проведенный вместе, сбил всех
в привычное, цепкое стадо.
Все равно, поеду я
в публичный дом или не поеду — от одного р»за
дело не ухудшится, не улучшится».
И когда этот самый синдикат затеял известный процесс против одного из своих членов, полковника Баскакова, пустившего
в продажу против договора избыток сахара, то Рамзес
в самом начале предугадал и очень тонко мотивировал именно то решение, которое вынес впоследствии по этому
делу сенат.
Однако он не избегал участия
в товарищеских третейских судах, и его доводы — всегда неотразимо логичные — обладали удивительным свойством оканчивать
дела миром, к обоюдному удовольствию судящихся сторон.
Студенты, смеясь и толкаясь, обступили Ярченко, схватили его под руки, обхватили за талию. Всех их одинаково тянуло к женщинам, но ни у кого, кроме Лихонина, не хватало смелости взять на себя почин. Но теперь все это сложное, неприятное и лицемерное
дело счастливо свелось к простой, легкой шутке над старшим товарищем. Ярченко и упирался, и сердился, и смеялся, стараясь вырваться. Но
в это время к возившимся студентам подошел рослый черноусый городовой, который уже давно глядел на них зорко и неприязненно.
Недаром же
в тот
день, когда на Бессарабской площади казаки, мясоторговцы, мучники и рыбники избивали студентов, Симеон, едва узнав об этом, вскочил на проезжавшего лихача и, стоя, точно полицеймейстер,
в пролетке, помчался на место драки, чтобы принять
в ней участие.
Точно вот я стою
в сумерках на зыбкой дощечке, наклонившись над каким-то темным зловонным колодцем, и едва-едва различаю, как там, на
дне, копошатся гады.
— Но,
в самом
деле, Сергей Иванович, отчего бы вам не попробовать все это описать самому? — спросил Ярченко. — У вас так живо сосредоточено внимание на этом вопросе.
— Вот так! Браво, студентик! Браво, браво, браво!.. Так его, хорошенько!..
В самом
деле, что это за безобразие! Вот он придет сюда, — я ему все это повторю.
— Вы как хотите, господа, это
дело вашего личного взгляда, но я принципиально ухожу вместе с Борисом. Пусть он там неправ и так далее, мы можем выразить ему порицание
в своей интимной компании, но раз нашему товарищу нанесли обиду — я не могу здесь оставаться. Я ухожу.
— Что? — встрепенулся студент. Он сидел на диване спиною к товарищам около лежавшей Паши, нагнувшись над ней, и давно уже с самым дружеским, сочувственным видом поглаживал ее то по плечам, то по волосам на затылке, а она уже улыбалась ему своей застенчиво-бесстыдной и бессмысленно-страстной улыбкой сквозь полуопущенные и трепетавшие ресницы. — Что?
В чем
дело? Ах, да, можно ли сюда актера? Ничего не имею против. Пожалуйста…
Надоест же,
в самом
деле, все одно и то же: жена, горничная и дама на стороне.
А этот чернозем через год обращался
в толстенную бабищу, которая целый
день лежит на постели и жует пряники или унижет свои пальцы копеечными кольцами, растопырит их и любуется.
— А
в самом
деле, — сказала Женя, — берите Любку. Это не то, что я. Я как старая драгунская кобыла с норовом. Меня ни сеном, ни плетью не переделаешь. А Любка девочка простая и добрая. И к жизни нашей еще не привыкла. Что ты, дурища, пялишь на меня глаза? Отвечай, когда тебя спрашивают. Ну? Хочешь или нет?
Наивная Люба и
в самом
деле потянулась губами к руке Лихонина, и это движение всех рассмешило и чуть-чуть растрогало.
— Глупость ты делаешь большую, Лихонин, — говорил лениво Платонов, — но чту и уважаю
в тебе славный порыв. Вот мысль — вот и
дело. Смелый ты и прекрасный парень.
До сих пор еще, спустя десять лет, вспоминают бывшие обитатели Ямков тот обильный несчастными, грязными, кровавыми событиями год, который начался рядом пустяковых маленьких скандалов, а кончился тем, что администрация
в один прекрасный
день взяла и разорила дотла старинное, насиженное, ею же созданное гнездо узаконенной проституции, разметав его остатки по больницам, тюрьмам и улицам большого города.
Бесконечная разговорчивость Семена Яковлевича (молодой человек уже успел уведомить соседей, что его зовут Семен Яковлевич Горизонт) немного утомляла и раздражала пассажиров, точно жужжание мухи, которая
в знойный летний
день ритмически бьется об оконное стекло закрытой душной комнаты.
В настоящее время я далек от
дела.
Потоку что я берусь только исключительно за
дела совершенно чистые,
в которых нет никаких сомнений.
Но еще неприятнее бывает, когда сойдутся
в одном городе два конкурента по одному и тому же
делу.
— Отчего же? Может быть… — сказал раздумчиво помещик. — Да что: может быть,
в самом
деле, нас свел благоприятный случай! Я ведь как раз еду
в К. насчет продажи одной лесной дачи. Так, пожалуй, вы того, наведайтесь ко мне. Я всегда останавливаюсь
в Гранд-отеле. Может быть, и сладим что-нибудь.
— Да накажи меня бог! А впрочем, позвольте, молодой человек! Вы сами понимаете. Я был холостой, и, конечно, понимаете, всякий человек грешен… Теперь уж, конечно, не то. Записался
в инвалиды. Но от прежних
дней у меня осталась замечательная коллекция. Подождите, я вам сейчас покажу ее. Только, пожалуйста, смотрите осторожнее.
А главное, на что он особенно сильно упирал, было какое-то громадное фантастическое
дело,
в котором ему предстояло заработать несколько сот тысяч рублей.
Теперь очень нетрудно было убедить ее
в том, что ехать с ней вместе Горизонту представляет большую опасность для него и что лучше ей остаться здесь и переждать время, пока
дела у любовника не сложатся благоприятно.
После этого уговорить ее скрыться, как
в самом надежном убежище,
в публичном доме, где она могла жить
в полной безопасности от полиции и сыщиков, было пустым
делом.
Девушка там произвела благоприятное впечатление, и
в тот же
день ее паспорт был сменен
в полиции на так называемый желтый билет.
Теперь он был одним из самых главных спекулянтов женским телом на всем юге России он имел
дела с Константинополем и с Аргентиной, он переправлял целыми партиями девушек из публичных домов Одессы
в Киев, киевских перевозил
в Харьков, а харьковских —
в Одессу.
Ему приходилось удовлетворять и садические и мазохические наклонности своих клиентов, а иногда обслуживать и совсем противоестественные половые извращения, хотя, надо сказать, что за последнее он брался только
в редких случаях, суливших большую несомненную прибыло Раза два-три ему приходилось отсиживать
в тюрьме, но эти высидки шли ему впрок: он не только не терял хищнического нахрапа и упругой энергии
в делах, но с каждым годом становился смелее, изобретательнее и предприимчивее.
Завладев деньгами жены, он
в один прекрасный
день вдруг исчезал бесследно, а если бывала возможность, то выгодно продавал жену
в тайный дом разврата или
в шикарное публичное заведение.
Его скорее влекли к себе
в деле острота, риск и профессиональное самолюбие.
К женщинам он был совершенно равнодушен, хотя понимал их и умел ценить, и был
в этом отношении похож на хорошего повара, который при тонком понимании
дела страдает хроническим отсутствием аппетита.
После приезда, на другой
день, он отправился к фотографу Мезеру, захватив с собою соломенную девушку Бэлу, и снялся с ней
в разных позах, причем за каждый негатив получил по три рубля, а женщине дал по рублю. Снимков было двадцать. После этого он поехал к Барсуковой.
— Кажется, мадам Барсукова, мы с вами не
в первый раз имеем
дело. Обманывать я вас не буду и сейчас же ее привезу сюда. Только прошу вас не забыть, что вы моя тетка, и
в этом направлении, пожалуйста, работайте. Я не пробуду здесь,
в городе, более чем три
дня.
— Представьте себе, что
в прошлом году сделал Шепшерович! Он отвез
в Аргентину тридцать женщин из Ковно, Вильно, Житомира. Каждую из них он продал по тысяче рублей, итого, мадам, считайте, — тридцать тысяч! Вы думаете на этом Шепшерович успокоился? На эти деньги, чтобы оплатить себе расходы по пароходу, он купил несколько негритянок и рассовал их
в Москву, Петербург, Киев, Одессу и
в Харьков. Но вы знаете, мадам, это не человек, а орел. Вот кто умеет делать
дела!
— Вы знаете, Горизонт, я никак не могла ожидать, что вы такой мерзавец! Давайте вашу жену, все равно. Да неужели вы
в самом
деле удержались?