— Вот и видно сейчас, что ты глупый человек, — вздохнул о. Христофор. —
Я тебя наставляю, как умею, а ты сердишься. Я тебя по-стариковски, потихоньку, а ты, как индюк: бла-бла-бла! Чудак, право…
Неточные совпадения
С самого раннего возраста бог вложил в
меня смысл и понятие, так что
я не в пример прочим, будучи еще таким, как
ты, утешал родителей и наставников своим разумением.
Раз после обедни, как теперь помню, в день тезоименитства благочестивейшего государя Александра Павловича Благословенного он разоблачался в алтаре, поглядел на
меня ласково и спрашивает: «Puer bone, quam appellaris?» [Милый мальчик, как
тебя зовут? (лат.)]
Потом спрашивает по-латынски: «Чей
ты?»
Я и отвечаю тоже по-латынски, что
я сын диакона Сирийского в селе Лебединском.
Видя такую мою скороспешность и ясность ответов, преосвященный благословил
меня и сказал: «Напиши отцу, что
я его не оставлю, а
тебя буду иметь в виду».
«
Ты, — говорит отец, — весь век учиться будешь, когда же мы
тебя дождемся?» Слыша такие слова,
я бросил науки и поступил на место.
—
Я буду спать, а
ты поглядывай, чтобы у
меня из-под головы этого мешка не вытащили.
Отродясь у
меня никакого горя не было, и теперь ежели б, скажем, царь спросил: «Что
тебе надобно?
— Потеха! — сказал о. Христофор и махнул рукой. — Приезжает ко
мне в гости старший сын мой Гаврила. Он по медицинской части и служит в Черниговской губернии в земских докторах… Хорошо-с…
Я ему и говорю: «Вот, говорю, одышка, то да се…
Ты доктор, лечи отца!» Он сейчас
меня раздел, постукал, послушал, разные там штуки… живот помял, потом и говорит: «Вам, папаша, надо, говорит, лечиться сжатым воздухом».
— Ночью он не спит и все думает, думает, думает, а о чем он думает, бог его знает. Подойдешь к нему ночью, а он сердится и смеется. Он и
меня не любит… И ничего он не хочет! Папаша, когда помирал, оставил ему и
мне по шести тысяч рублей.
Я купил себе постоялый двор, женился и таперичка деточек имею, а он спалил свои деньги в печке. Так жалко, так жалко! Зачем палить?
Тебе не надо, так отдай
мне, а зачем же палить?
Побег
я к купцу, разбудил его потихоньку и говорю: «
Ты, говорю, купец, не пужайся, а дело наше плохо…
— Не хочется только связываться, а то б
я б
тебе показал, как об себе понимать!
— Как
ты меня обозвал? — спросил Дымов, выпрямляясь, и глаза его налились кровью. — Как?
Я мазепа? Да? Так вот же
тебе! Ступай ищи!
— На том свете
ты будешь гореть в аду!
Я Ивану Иванычу пожалуюсь!
Ты не смеешь обижать Емельяна!
— Скушно
мне! Господи! А
ты не обижайся, Емеля, — сказал он, проходя мимо Емельяна. — Жизнь наша пропащая, лютая!
— Гроза-то не унимается, — бормотала она. — Как бы, не ровен час, чего не спалило. Наши-то в степу ночуют… Ложись, батюшка, спи… Христос с
тобой, внучек… Дыню-то
я убирать не стану, может, вставши, покушаешь.
— Хлопоты! — бормотал дядя. — Привязался
ты ко
мне; как репейник, и ну
тебя совсем к богу! Вам ученье да благородство, а
мне одна мука с вами…
— Ольга Ивановна! — взвизгнула она, тяжело дыша от волнения. — Голубушка моя родная! Ах, батюшки, так что же
я, как дура, стою? Ангельчик
ты мой хорошенький…
Упрямец! ускакал! // Нет ну́жды,
я тебя нечаянно сыскал, // И просим-ка со мной, сейчас, без отговорок: // У князь-Григория теперь народу тьма, // Увидишь человек нас сорок, // Фу! сколько, братец, там ума! // Всю ночь толкуют, не наскучат, // Во-первых, напоят шампанским на убой, // А во-вторых, таким вещам научат, // Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю
я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь
я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Не
ты ль, с отрадой и любовью, // Слова надежды
мне шепнул?