Неточные совпадения
Первый о чем-то сосредоточенно думал
и встряхивал головою, чтобы прогнать дремоту; на лице его привычная деловая сухость боролась с благодушием человека, только что простившегося с родней
и хорошо выпившего; второй же влажными глазками удивленно глядел на мир божий
и улыбался
так широко, что, казалось, улыбка захватывала даже поля цилиндра; лицо его было красно
и имело озябший вид.
— Ничего, ничего, брат… — продолжал о. Христофор. — Бога призывай… Ломоносов
так же вот с рыбарями ехал, однако из него вышел человек на всю Европу. Умственность, воспринимаемая с верой, дает плоды, богу угодные. Как сказано в молитве? Создателю во славу, родителям же нашим на утешение, церкви
и отечеству на пользу… Так-то.
Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков
и ветряной мельницы, которая издали похожа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту
такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо
и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку
и лошадей, понеслась навстречу другим полосам,
и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась
и засверкала росой.
Псы пуще захрипели, лошади понесли;
и Егорушка, еле державшийся на передке, глядя на глаза
и зубы собак, понимал, что, свались он, его моментально разнесут в клочья, но страха не чувствовал, а глядел
так же злорадно, как Дениска,
и жалел, что у него в руках нет кнута.
Старик чебан, оборванный
и босой, в теплой шапке, с грязным мешком у бедра
и с крючком на длинной палке — совсем ветхозаветная фигура — унял собак
и, снявши шапку, подошел к бричке. Точно
такая же ветхозаветная фигура стояла, не шевелясь, на другом краю отары
и равнодушно глядела на проезжих.
Недалеко от холма маленькая речка расползалась в лужицу; горячие лучи
и раскаленная почва, жадно выпивая ее, отнимали у нее силу, но немножко далее она, вероятно, сливалась с другой
такою же речонкой, потому что шагах в ста от холма по ее течению зеленела густая, пышная осока, из которой, когда подъезжала бричка, с криком вылетело три бекаса.
С самого раннего возраста бог вложил в меня смысл
и понятие,
так что я не в пример прочим, будучи еще
таким, как ты, утешал родителей
и наставников своим разумением.
Видя
такую мою скороспешность
и ясность ответов, преосвященный благословил меня
и сказал: «Напиши отцу, что я его не оставлю, а тебя буду иметь в виду».
Наставники
и благодетели мои удивлялись
и так предполагали, что из меня выйдет ученейший муж, светильник церкви.
«Ты, — говорит отец, — весь век учиться будешь, когда же мы тебя дождемся?» Слыша
такие слова, я бросил науки
и поступил на место.
Дениска несмело подошел к войлоку
и выбрал себе пять крупных
и желтых огурцов,
так называемых «желтяков» (выбрать помельче
и посвежее он посовестился), взял два печеных яйца, черных
и с трещинами, потом нерешительно, точно боясь, чтобы его не ударили по протянутой руке, коснулся пальцем пирожка.
Дениска решительно взял пирог
и, отойдя далеко в сторону, сел на земле, спиной к бричке. Тотчас же послышалось
такое громкое жеванье, что даже лошади обернулись
и подозрительно поглядели на Дениску.
Отец же Христофор, человек мягкий, легкомысленный
и смешливый, во всю свою жизнь не знал ни одного
такого дела, которое, как удав, могло бы сковать его душу.
Так, в настоящей поездке его интересовали не столько шерсть, Варламов
и цены, сколько длинный путь, дорожные разговоры, спанье под бричкой, еда не вовремя…
И теперь, судя по его лицу, ему снились, должно быть, преосвященный Христофор, латинский диспут, его попадья, пышки со сметаной
и все
такое, что не могло сниться Кузьмичову.
Егорушку оглядывался
и не понимал, откуда эта странная песня; потом же, когда он прислушался, ему стало казаться, что это пела трава; в своей песне она, полумертвая, уже погибшая, без слов, но жалобно
и искренно убеждала кого-то, что она ни в чем не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну; она уверяла, что ей страстно хочется жить, что она еще молода
и была бы красивой, если бы не зной
и не засуха; вины не было, но она все-таки просила у кого-то прощения
и клялась, что ей невыносимо больно, грустно
и жалко себя…
Больше мальчики не сказали друг другу ни слова. Помолчав еще немного
и не отрывая глаз от Егорушки, таинственный Тит задрал вверх одну ногу, нащупал пяткой точку опоры
и взобрался на камень; отсюда он, пятясь назад
и глядя в упор на Егорушку, точно боясь, чтобы тот не ударил его сзади, поднялся на следующий камень
и так поднимался до тех пор, пока совсем не исчез за верхушкой бугра.
Егорушка был изнеможен зноем
и полусном, но все-таки поскакал за ним.
Точно
так маленькие собаки не видят ничего странного, когда в их компанию затесывается какой-нибудь большой, породистый пес
и начинает играть с ними.
— Отец Христофор, вставайте, пора! — заговорил он встревоженно. — Будет спать,
и так уж дело проспали! Дениска, запрягай!
Отец Христофор проснулся с
такою же улыбкою, с какою уснул. Лицо его от сна помялось, поморщилось
и, казалось, стало вдвое меньше. Умывшись
и одевшись, он не спеша вытащил из кармана маленький засаленный псалтирь
и, став лицом к востоку, начал шепотом читать
и креститься.
Мойсей Мойсеич, узнав приехавших, сначала замер от наплыва чувств, потом всплеснул руками
и простонал. Сюртук его взмахнул фалдами, спина согнулась в дугу,
и бледное лицо покривилось
такой улыбкой, как будто видеть бричку для него было не только приятно, но
и мучительно сладко.
— Ах, боже мой, боже мой! — заговорил он тонким, певучим голосом, задыхаясь, суетясь
и своими телодвижениями мешая пассажирам вылезти из брички. —
И такой сегодня для меня счастливый день! Ах, да что же я таперичка должен делать! Иван Иваныч! Отец Христофор! Какой же хорошенький паничок сидит на козлах, накажи меня бог! Ах, боже ж мой, да что же я стою на одном месте
и не зову гостей в горницу? Пожалуйте, пoкорнейше прошу… милости просим! Давайте мне все ваши вещи… Ах, боже мой!
Мойсей Мойсеич, шаря в бричке
и помогая приезжим вылезать, вдруг обернулся назад
и закричал
таким диким, придушенным голосом, как будто тонул
и звал на помощь...
— Иван Иваныч
и отец Христофор приехали! — сказал ему Мойсей Мойсеич
таким тоном, как будто боялся, что тот ему не поверит. — Ай, вай, удивительное дело,
такие хорошие люди взяли да приехали! Ну, бери, Соломон, вещи! Пожалуйте, дорогие гости!
Трудно было понять, какое удобство имел в виду неведомый столяр, загибая
так немилосердно спинки,
и хотелось думать, что тут виноват не столяр, а какой-нибудь проезжий силач, который, желая похвастать своей силой, согнул стульям спины, потом взялся поправлять
и еще больше согнул.
К чему человеки были равнодушны, — понять было невозможно,
так как гравюра сильно потускнела от времени
и была щедро засижена мухами.
Мойсей Мойсеич встрепенулся, радостно ахнул
и, пожимаясь
так, как будто он только что выскочил из холодной воды в тепло, побежал к двери
и закричал диким придушенным голосом, каким раньше звал Соломона...
— Приятного аппетиту! Чай да сахар! — начал он занимать гостей. — Кушайте на здоровьечко.
Такие редкие гости,
такие редкие, а отца Христофора я уж пять годов не видал.
И никто не хочет мне сказать, чей это
такой паничок хороший? — спросил он, нежно поглядывая на Егорушку.
Как что,
так сейчас
и папаша, а прежде
и без папаши можно было.
Мойсей Мойсеич взял двумя нотами выше
и закатился
таким судорожным смехом, что едва устоял на ногах.
Он смеялся
и говорил, а сам между тем пугливо
и подозрительно посматривал на Соломона. Тот стоял в прежней позе
и улыбался. Судя по его глазам
и улыбке, он презирал
и ненавидел серьезно, но это
так не шло к его ощипанной фигурке, что, казалось Егорушке, вызывающую позу
и едкое, презрительное выражение придал он себе нарочно, чтобы разыграть шута
и насмешить дорогих гостей.
В другое время
такая масса денег, быть может, поразила бы Егорушку
и вызвала его на размышления о том, сколько на эту кучу можно купить бубликов, бабок, маковников; теперь же он глядел на нее безучастно
и чувствовал только противный запах гнилых яблок
и керосина, шедший от кучи.
— Ах, деньги, деньги! — вздыхал о. Христофор, улыбаясь. — Горе с вами! Теперь мой Михайло небось спит
и видит, что я ему
такую кучу привезу.
— Ах, Наум, Наум! — вздохнул Мойсей Мойсеич,
и на его бледном лице нервно задрожала кожа. — А он
такой больной.
Егорушка сунул в карман пряник
и попятился к двери,
так как был уже не в силах дышать затхлым
и кислым воздухом, в котором жили хозяева. Вернувшись в большую комнату, он поудобней примостился на диване
и уж не мешал себе думать.
Кузьмичов только что кончил считать деньги
и клал их обратно в мешок. Обращался он с ними не особенно почтительно
и валил их в грязный мешок без всякой церемонии с
таким равнодушием, как будто это были не деньги, а бумажный хлам.
— Это вы про какие дела говорите? — спросил Соломон
и поглядел
так ехидно, как будто ему намекали на какое-нибудь преступление.
— Почему? А потому, что нет
такого барина или миллионера, который из-за лишней копейки не стал бы лизать рук у жида пархатого. Я теперь жид пархатый
и нищий, все на меня смотрят, как на собаку, а если б у меня были деньги, то Варламов передо мной ломал бы
такого дурака, как Мойсей перед вами.
Егорушка встряхнул головой
и поглядел вокруг себя; мельком он увидел лицо Соломона
и как раз в тот момент, когда оно было обращено к нему в три четверти
и когда тень от его длинного носа пересекла всю левую щеку; презрительная улыбка, смешанная с этою тенью, блестящие, насмешливые глаза, надменное выражение
и вся его ощипанная фигурка, двоясь
и мелькая в глазах Егорушки, делали его теперь похожим не на шута, а на что-то
такое, что иногда снится, — вероятно, на нечистого духа.
— Не в своем уме… пропащий человек.
И что мне с ним делать, не знаю! Никого он не любит, никого не почитает, никого не боится… Знаете, над всеми смеется, говорит глупости, всякому в глаза тычет. Вы не можете поверить, раз приехал сюда Варламов, а Соломон
такое ему сказал, что тот ударил кнутом
и его
и мене… А мене за что? Разве я виноват? Бог отнял у него ум, значит, это божья воля, а я разве виноват?
— Ночью он не спит
и все думает, думает, думает, а о чем он думает, бог его знает. Подойдешь к нему ночью, а он сердится
и смеется. Он
и меня не любит…
И ничего он не хочет! Папаша, когда помирал, оставил ему
и мне по шести тысяч рублей. Я купил себе постоялый двор, женился
и таперичка деточек имею, а он спалил свои деньги в печке.
Так жалко,
так жалко! Зачем палить? Тебе не надо,
так отдай мне, а зачем же палить?
У порога дома Егорушка увидел новую, роскошную коляску
и пару черных лошадей. На козлах сидел лакей в ливрее
и с длинным хлыстом в руках. Провожать уезжающих вышел один только Соломон. Лицо его было напряжено от желания расхохотаться; он глядел
так, как будто с большим нетерпением ждал отъезда гостей, чтобы вволю посмеяться над ними.
Кто же, наконец, этот неуловимый, таинственный Варламов, о котором
так много говорят, которого презирает Соломон
и который нужен даже красивой графине?
Она тоже имела несколько десятков тысяч десятин, много овец, конский завод
и много денег, но не «кружилась», а жила у себя в богатой усадьбе, про которую знакомые
и Иван Иваныч, не раз бывавший у графини по делам, рассказывали много чудесного;
так, говорили, что в графининой гостиной, где висят портреты всех польских королей, находились большие столовые часы, имевшие форму утеса, на утесе стоял дыбом золотой конь с брильянтовыми глазами, а на коне сидел золотой всадник, который всякий раз, когда часы били, взмахивал шашкой направо
и налево.
Такие неподвижные, кого-то поджидающие фигуры стоят на холмах, прячутся за курганами, выглядывают из бурьяна,
и все они походят на людей
и внушают подозрение.
Заскрипел самый передний воз, за ним другой, третий… Егорушка почувствовал, как воз, на котором он лежал, покачнулся
и тоже заскрипел. Обоз тронулся. Егорушка покрепче взялся рукой за веревку, которою был перевязан тюк, еще засмеялся от удовольствия, поправил в кармане пряник
и стал засыпать
так, как он обыкновенно засыпал у себя дома в постели…
Около заднего воза, где был Егорушка, шел старик с седой бородой,
такой же тощий
и малорослый, как о.
Старик
и говорил
так, как будто было очень холодно, с расстановками
и не раскрывая как следует рта;
и губные согласные выговаривал он плохо, заикаясь на них, точно у него замерзли губы. Обращаясь к Егорушке, он ни разу не улыбнулся
и казался строгим.
Кроме этой очень некрасивой шишки, у него была еще одна особая примета, резко бросавшаяся в глаза: в левой руке держал он кнут, а правою помахивал
таким образом, как будто дирижировал невидимым хором; изредка он брал кнут под мышку
и тогда уж дирижировал обеими руками
и что-то гудел себе под нос.