Неточные совпадения
— Ну,
не отревелся еще, рева! —
сказал Кузьмичов. — Опять, баловник, слюни распутал!
Не хочешь ехать, так оставайся. Никто силой
не тянет!
И, думая, что оба они
сказали нечто убедительное и веское, Кузьмичов и о. Христофор сделали серьезные лица и одновременно кашлянули. Дениска, прислушивавшийся к их разговору и ничего
не понявший, встряхнул головой и, приподнявшись, стегнул по обеим гнедым. Наступило молчанье.
Видя такую мою скороспешность и ясность ответов, преосвященный благословил меня и
сказал: «Напиши отцу, что я его
не оставлю, а тебя буду иметь в виду».
— Поглядывай, чтоб кто коней
не увел! —
сказал он Егорушке и тотчас же заснул.
— Иван Иваныч и отец Христофор приехали! —
сказал ему Мойсей Мойсеич таким тоном, как будто боялся, что тот ему
не поверит. — Ай, вай, удивительное дело, такие хорошие люди взяли да приехали! Ну, бери, Соломон, вещи! Пожалуйте, дорогие гости!
— Приятного аппетиту! Чай да сахар! — начал он занимать гостей. — Кушайте на здоровьечко. Такие редкие гости, такие редкие, а отца Христофора я уж пять годов
не видал. И никто
не хочет мне
сказать, чей это такой паничок хороший? — спросил он, нежно поглядывая на Егорушку.
— Да, хлопотно с детьми, я вам
скажу! — вздохнул Мойсей Мойсеич. — У меня у самого шесть человек. Одного учи, другого лечи, третьего на руках носи, а когда вырастут, так еще больше хлопот.
Не только таперичка, даже в Священном писании так было. Когда у Иакова были маленькие дети, он плакал, а когда они выросли, еще хуже стал плакать!
Отродясь у меня никакого горя
не было, и теперь ежели б,
скажем, царь спросил: «Что тебе надобно?
— Какой-то он у вас бесноватый, Мойсей Мойсеич, бог с ним! —
сказал с улыбкой о. Христофор. — Вы бы его пристроили куда-нибудь или женили, что ли… На человека
не похож…
—
Не в своем уме… пропащий человек. И что мне с ним делать,
не знаю! Никого он
не любит, никого
не почитает, никого
не боится… Знаете, над всеми смеется, говорит глупости, всякому в глаза тычет. Вы
не можете поверить, раз приехал сюда Варламов, а Соломон такое ему
сказал, что тот ударил кнутом и его и мене… А мене за что? Разве я виноват? Бог отнял у него ум, значит, это божья воля, а я разве виноват?
— Да вот Вася серчает, —
сказал Пантелей. — Я ему разные слова, чтобы он
не серчал, значит… Эх, ножки мои больные, стуженые! Э-эх! Раззуделись ради воскресенья, праздничка господня!
— Нету у меня голосу! —
сказал он. — Чистая напасть! Всю ночь и утро мерещится мне тройное «Господи, помилуй», что мы на венчании у Мариновского пели; сидит оно в голове и в глотке… так бы, кажется, и спел, а
не могу! Нету голосу!
Люди, поющие в хоре тенором или басом, особенно те, которым хоть раз в жизни приходилось дирижировать, привыкают смотреть на мальчиков строго и нелюдимо. Эту привычку
не оставляют они и потом, переставая быть певчими. Обернувшись к Егорушке, Емельян поглядел на него исподлобья и
сказал...
А дама, полная и пожилая, в белой шелковой шали, склонила голову набок и глядела так, как будто только что сделала кому-то одолжение и хотела
сказать: «Ах,
не беспокойтесь благодарить!
— Хиба це овес? —
сказал печально покупатель. — Це
не овес, а полова, курам на смих… Ни, пиду к Бондаренку!
—
Не ем я раков… Ну их! —
сказал старик и брезгливо отвернулся.
— Да, убили… —
сказал нехотя Дымов. — Купцы, отец с сыном, ехали образа продавать. Остановились тут недалече в постоялом дворе, что теперь Игнат Фомин держит. Старик выпил лишнее и стал хвалиться, что у него с собой денег много. Купцы, известно, народ хвастливый,
не дай бог…
Не утерпит, чтоб
не показать себя перед нашим братом в лучшем виде. А в ту пору на постоялом дворе косари ночевали. Ну, услыхали это они, как купец хвастает, и взяли себе во внимание.
— Зачем ему гулять? —
сказал Пантелей. — Это только те по ночам ходят, кого земля
не принимает. А купцы ничего… Купцы мученический венец приняли.
— Там такая хорошая да славная, — повторил Константин,
не слушая, — такая хозяйка, умная да разумная, что другой такой из простого звания во всей губернии
не сыскать. Уехала… А ведь скучает, я зна-аю! Знаю, сороку!
Сказала, что завтра к обеду вернется… А ведь какая история! — почти крикнул Константин, вдруг беря тоном выше и меняя позу, — теперь любит и скучает, а ведь
не хотела за меня выходить!
— Я
не умею, —
сказал Константин.
Проезжая мимо Егорушки, он
не взглянул на него; один только жеребчик удостоил Егорушку своим вниманием и поглядел на него большими, глупыми глазами, да и то равнодушно. Пантелей поклонился Варламову; тот заметил это и,
не отрывая глаз от бумажек,
сказал картавя...
— Тоже,
скажи пожалуйста! — усмехнулся Дымов. — Свиненок всякий, еще на губах молоко
не обсохло, в указчики лезет. А ежели за ухо?
И,
не дожидаясь, когда Егорушка будет бить его или говорить с ним, он спрыгнул вниз и
сказал...
— Скушно мне! Господи! А ты
не обижайся, Емеля, —
сказал он, проходя мимо Емельяна. — Жизнь наша пропащая, лютая!
— Дед, мне холодно! —
сказал он и
не узнал своего голоса.
Первый счастливо улыбался и, по-видимому, никак
не мог забыть о том, что взял хорошую пользу на шерсти; веселила его
не столько сама польза, сколько мысль, что, приехав домой, он соберет всю свою большую семью, лукаво подмигнет и расхохочется; сначала он всех обманет и
скажет, что продал шерсть дешевле своей цены, потом же подаст зятю Михаиле толстый бумажник и
скажет: «На, получай!
— Вот, шел мимо живорыбной лавки и купил, —
сказал о. Христофор. — В будень
не из чего бы роскошествовать, да, подумал, дома болящий, так оно как будто и простительно. А икра хорошая, осетровая…
— Уж
не знаю, как вам и
сказать, Иван Иваныч! — плаксиво вздыхала Настасья Петровна. — Десять рублей деньги хорошие, да ведь чужого-то ребенка брать страшно! Вдруг заболеет или что…
— Что ж? Значит, пускай теперь и остается у вас, — говорил он. — Прощайте! Оставайся, Егор! —
сказал он, обращаясь к племяннику. —
Не балуй тут, слушайся Настасью Петровну… Прощай! Я приду еще завтра.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов //
Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам
сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
— Да что ж, барин, делать, время-то такое; кнута
не видишь, такая потьма! —
Сказавши это, он так покосил бричку, что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут только заметил он, что Селифан подгулял.
— А согласны ли вы, —
сказал он вслух, — погостить у брата денька два? Иначе он меня
не отпустит.