Неточные совпадения
— Ничего, ничего, брат… — продолжал о. Христофор. — Бога призывай… Ломоносов так
же вот с рыбарями ехал, однако из него вышел человек на всю Европу. Умственность, воспринимаемая с верой, дает плоды, богу угодные.
Как сказано в молитве? Создателю во славу, родителям
же нашим на утешение, церкви и отечеству на пользу… Так-то.
Как душно и уныло! Бричка бежит, а Егорушка видит все одно и то
же — небо, равнину, холмы… Музыка в траве приутихла. Старички улетели, куропаток не видно. Над поблекшей травой, от нечего делать, носятся грачи; все они похожи друг на друга и делают степь еще более однообразной.
Псы пуще захрипели, лошади понесли; и Егорушка, еле державшийся на передке, глядя на глаза и зубы собак, понимал, что, свались он, его моментально разнесут в клочья, но страха не чувствовал, а глядел так
же злорадно,
как Дениска, и жалел, что у него в руках нет кнута.
Отец
же Христофор, человек мягкий, легкомысленный и смешливый, во всю свою жизнь не знал ни одного такого дела, которое,
как удав, могло бы сковать его душу.
Всякому взрослому при виде того искреннего увлечения, с
каким он резвился в обществе малолетков, трудно было удержаться, чтобы не проговорить: «Этакая дубина!» Дети
же во вторжении большого кучера в их область не видели ничего странного; пусть играет, лишь бы не дрался!
Отец Христофор проснулся с такою
же улыбкою, с
какою уснул. Лицо его от сна помялось, поморщилось и, казалось, стало вдвое меньше. Умывшись и одевшись, он не спеша вытащил из кармана маленький засаленный псалтирь и, став лицом к востоку, начал шепотом читать и креститься.
А вот, встревоженный вихрем и не понимая, в чем дело, из травы вылетел коростель. Он летел за ветром, а не против,
как все птицы; от этого его перья взъерошились, весь он раздулся до величины курицы и имел очень сердитый, внушительный вид. Одни только грачи, состарившиеся в степи и привыкшие к степным переполохам, покойно носились над травой или
же равнодушно, ни на что не обращая внимания, долбили своими толстыми клювами черствую землю.
Немного погодя Егорушка сквозь полусон слышал,
как Соломон голосом глухим и сиплым от душившей его ненависти, картавя и спеша, заговорил об евреях: сначала говорил он правильно, по-русски, потом
же впал в тон рассказчиков из еврейского быта и стал говорить,
как когда-то в балагане, с утрированным еврейским акцентом.
Около заднего воза, где был Егорушка, шел старик с седой бородой, такой
же тощий и малорослый,
как о.
Опуская в колодец свое ведро, чернобородый Кирюха лег животом на сруб и сунул в темную дыру свою мохнатую голову, плечи и часть груди, так что Егорушке были видны одни только его короткие ноги, едва касавшиеся земли; увидев далеко на дне колодца отражение своей головы, он обрадовался и залился глупым, басовым смехом, а колодезное эхо ответило ему тем
же; когда он поднялся, его лицо и шея были красны,
как кумач.
Глаза его были устремлены вдаль, они замаслились, улыбались, и лицо приняло такое
же выражение,
какое у него было ранее, когда он глядел на Егорушку.
Кирюха хохотал и наслаждался, но выражение лица у него было такое
же,
как и на суше: глупое, ошеломленное,
как будто кто незаметно подкрался к нему сзади и хватил его обухом по голове.
Все ели из котла, Пантелей
же сидел в стороне особняком и ел кашу из деревянной чашечки. Ложка у него была не такая,
как у всех, а кипарисовая и с крестиком, Егорушка, глядя на него, вспомнил о лампадном стаканчике и спросил тихо у Степки...
И, желая на первых
же порах показать, что он не такой мужик,
как все, а получше, Константин поспешил добавить...
Лицо его с небольшой седой бородкой, простое, русское, загорелое лицо, было красно, мокро от росы и покрыто синими жилочками; оно выражало такую
же деловую сухость,
как лицо Ивана Иваныча, тот
же деловой фанатизм.
—
Как ты меня обозвал? — спросил Дымов, выпрямляясь, и глаза его налились кровью. —
Как? Я мазепа? Да? Так вот
же тебе! Ступай ищи!
Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнем; тотчас
же опять загремел гром; едва он умолк,
как молния блеснула так широко, что Егорушка сквозь щели рогожи увидел вдруг всю большую дорогу до самой дали, всех подводчиков и даже Кирюхину жилетку. Черные лохмотья слева уже поднимались кверху, и одно из них, грубое, неуклюжее, похожее на лапу с пальцами, тянулось к луне. Егорушка решил закрыть крепко глаза, не обращать внимания и ждать, когда все кончится.
Дождь почему-то долго не начинался. Егорушка в надежде, что туча, быть может, уходит мимо, выглянул из рогожи. Было страшно темно. Егорушка не увидел ни Пантелея, ни тюка, ни себя; покосился он туда, где была недавно луна, но там чернела такая
же тьма,
как и на возу. А молнии в потемках казались белее и ослепительнее, так что глазам было больно.
Вдруг над самой головой его с страшным, оглушительным треском разломалось небо; он нагнулся и притаил дыхание, ожидая, когда на его затылок и спину посыпятся обломки. Глаза его нечаянно открылись, и он увидел,
как на его пальцах, мокрых рукавах струйках, бежавших с рогожи, на тюке и внизу на земле вспыхнул и раз пять мигнул ослепительно-едкий свет. Раздался новый удар, такой
же сильный и ужасный. Небо уже не гремело, не грохотало и издавало сухие, трескучие, похожие на треск сухого дерева, звуки.
Раньше молнии были только страшны, при таком
же громе они представлялись зловещими. Их колдовской свет проникал сквозь закрытые веки и холодом разливался по всему телу. Что сделать, чтобы не видеть их? Егорушка решил обернуться лицом назад. Осторожно,
как будто бы боясь, что за ним наблюдают, он стал на четвереньки и, скользя ладонями по мокрому тюку, повернулся назад.
Но дед не слышал. Далее шел Емельян. Этот был покрыт большой рогожей с головы до ног и имел теперь форму треугольника. Вася, ничем не покрытый, шагал так
же деревянно,
как всегда, высоко поднимая ноги и не сгибая колен. При блеске молнии казалось, что обоз не двигался и подводчики застыли, что у Васи онемела поднятая нога…
Чувствуя тошноту и тяжесть во всем теле, он напрягал силы, чтобы отогнать от себя эти образы, но едва они исчезали,
как на Егорушку с ревом бросался озорник Дымов с красными глазами и с поднятыми кулаками, или
же слышалось,
как он тосковал: «Скушно мне!» Проезжал на казачьем жеребчике Варламов, проходил со своей улыбкой и с дрохвой счастливый Константин.
Вот
как надо дела делать!» Кузьмичов
же не казался довольным.
Какая-то полная женщина, с засученными рукавами и с поднятым фартуком, стояла среди двора, сыпала что-то на землю и кричала так
же пронзительно-тонко,
как и торговка...
— Ольга Ивановна! — взвизгнула она, тяжело дыша от волнения. — Голубушка моя родная! Ах, батюшки, так что
же я,
как дура, стою? Ангельчик ты мой хорошенький…
Когда она успокоилась и привыкла к гостям, Иван Иваныч пригласил ее поговорить наедине. Егорушка вышел в другую комнатку; тут стояла швейная машина, на окне висела клетка со скворцом, и было так
же много образов и цветов,
как и в зале. Около машины неподвижно стояла какая-то девочка, загорелая, со щеками пухлыми,
как у Тита, и в чистеньком ситцевом платьице. Она, не мигая, глядела на Егорушку и, по-видимому, чувствовала себя очень неловко. Егорушка поглядел на нее, помолчал и спросил...
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь
же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, //
Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было:
как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та
же,
как была.
— Разумеется, я это очень понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет
же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что, он с виду
как? бодр? держится еще на ногах?
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то
же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно,
как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
Чичикову осталось сделать то
же самое движенье губами, которое делает человек,
как дело идет на нуль и оканчивается ничем.