Неточные совпадения
С самого раннего возраста бог вложил в меня смысл и понятие, так что я не в пример прочим,
будучи еще таким, как
ты, утешал родителей и наставников своим разумением.
Видя такую мою скороспешность и ясность ответов, преосвященный благословил меня и сказал: «Напиши отцу, что я его не оставлю, а
тебя буду иметь в виду».
«
Ты, — говорит отец, — весь век учиться
будешь, когда же мы
тебя дождемся?» Слыша такие слова, я бросил науки и поступил на место.
— Дениска, где
ты там! Поди
ешь! — сказал Кузьмичов, глубоко вздыхая и тем давая знать, что он уже наелся.
— Я
буду спать, а
ты поглядывай, чтобы у меня из-под головы этого мешка не вытащили.
— О, это хорошо! — сказал он, грозя самовару пальцем. — Это хорошо! Из гимназии выйдешь такой господин, что все мы
будем шапке снимать.
Ты будешь умный, богатый, с амбицией, а маменька
будет радоваться. О, это хорошо!
Отродясь у меня никакого горя не
было, и теперь ежели б, скажем, царь спросил: «Что
тебе надобно?
— То
есть почему же это он
был бы у
тебя лакеем?
— Максим Николаич, барин из-под Славяносербска, в прошлом годе тоже повез своего парнишку в учение. Не знаю, как он там в рассуждении наук, а парнишка ничего, хороший… Дай бог здоровья, славные господа. Да, тоже вот повез в ученье… В Славяносербском нету такого заведения, чтоб, стало
быть, до науки доводить. Нету… А город ничего, хороший… Школа обыкновенная, для простого звания
есть, а чтоб насчет большого ученья, таких нету…. Нету, это верно.
Тебя как звать?
А коли хочешь с покаянием помереть, чтобы, стало
быть, в чертоги божии запрету
тебе не
было, Варваре-великомученице молись.
— Дед, зачем
ты пьешь из лампадки? — удивился Егорушка.
— Кто
пьет из ведра, а кто из лампадки, — ответил уклончиво старик. — Каждый по-своему…
Ты из ведра
пьешь, ну и
пей на здоровье…
Недавно вернувшийся из церкви Емельян сидел рядом с Пантелеем, помахивал рукой и едва слышно
напевал сиплым голоском: «
Тебе поем…» Дымов бродил около лошадей.
— Дед, а
ты чего не
ешь? — спросил его Емельян.
—
Ты, нехристь, сними шапку! — сказал он грубо. — Нешто можно в шапке
есть? А еще тоже барин!
Ты, Егорий, теперь махонький, а станешь большой, отца-мать кормить
будешь.
— Да
ты ешь! — сказал Кирюха.
— На том свете
ты будешь гореть в аду! Я Ивану Иванычу пожалуюсь!
Ты не смеешь обижать Емельяна!
— А мы еще вчера вечером приехали… Целый день нынче вас ждали. Хотели вчерась нагнать вас, да не рука
была, другой дорогой поехали. Эка, как
ты свою пальтишку измял! Достанется
тебе от дяденьки!
— Да, голова горячая… Это
ты, должно
быть, простудился или чего-нибудь покушал…
Ты бога призывай.
Когда все
будешь знать,
тебе на всякой стезе легко
будет.
Ты только учись да благодати набирайся, а уж бог укажет, кем
тебе быть.
— Иван Иваныч
будет помогать. Он
тебя не оставит. Детей у него своих нету, и он
тебе поможет. Не беспокойся.
— Смотри же, учись… Не забывай матери и слушайся Настасью Петровну… Если
будешь, Егор, хорошо учиться, то я
тебя не оставлю.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: //
Была ты влюблена тогда?» —
— Направо, — сказал мужик. — Это
будет тебе дорога в Маниловку; а Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то есть ее прозвание Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом, каменный, в два этажа, господский дом, в котором, то есть, живет сам господин. Вот это тебе и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь и не было.
Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то
есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
— Ну вот хоть бы этот чиновник! — подхватил Разумихин, — ну, не сумасшедший ли
был ты у чиновника? Последние деньги на похороны вдове отдал! Ну, захотел помочь — дай пятнадцать, дай двадцать, ну да хоть три целковых себе оставь, а то все двадцать пять так и отвалил!
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!