Неточные совпадения
Класть же серьезных больных в палаты и заниматься ими по правилам науки тоже нельзя, потому
что правила есть, а науки нет; если же оставить философию и педантически следовать правилам, как прочие врачи,
то для этого прежде всего нужны чистота и вентиляция, а не грязь, здоровая пища, а не щи
из вонючей кислой капусты, и хорошие помощники, а не воры.
Когда на почте кто-нибудь
из посетителей протестует, не соглашается или просто начинает рассуждать,
то Михаил Аверьяныч багровеет, трясется всем телом и кричит громовым голосом: «Замолчать!», так
что за почтовым отделением давно уже установилась репутация учреждения, в котором страшно бывать.
«Но
что же? — спрашивает себя Андрей Ефимыч, открывая глаза. —
Что же
из этого? И антисептика, и Кох, и Пастер, а сущность дела нисколько не изменилась. Болезненность и смертность все
те же. Сумасшедшим устраивают балы и спектакли, а на волю их все-таки не выпускают. Значит, все вздор и суета, и разницы между лучшею венскою клиникой и моею больницей, в сущности, нет никакой».
— Тут заявленьице по вашей части-с, — обратился член управы к Андрею Ефимычу после
того, как все поздоровались и сели за стол. — Вот Евгений Федорыч говорят,
что аптеке тесновато в главном корпусе и
что ее надо бы перевести в один
из флигелей. Оно, конечно, это ничего, перевести можно, но главная причина — флигель ремонту захочет.
Оставшись один, Андрей Ефимыч предался чувству отдыха. Как приятно лежать неподвижно на диване и сознавать,
что ты один в комнате! Истинное счастие невозможно без одиночества. Падший ангел изменил Богу, вероятно, потому,
что захотел одиночества, которого не знают ангелы. Андрей Ефимыч хотел думать о
том,
что он видел и слышал в последние дни, но Михаил Аверьяныч не выходил у него
из головы.
В следующие затем дни Андрей Ефимыч сказывался больным и не выходил
из номера. Он лежал лицом к спинке дивана и томился, когда друг развлекал его разговорами, или же отдыхал, когда друг отсутствовал. Он досадовал на себя за
то,
что поехал, и на друга, который с каждым днем становился все болтливее и развязнее; настроить свои мысли на серьезный, возвышенный лад ему никак не удавалось.
— Уважаемый, не верьте! — зашептал он, прикладывая руку к сердцу. — Не верьте им! Это обман! Болезнь моя только в
том,
что за двадцать лет я нашел во всем городе одного только умного человека, да и
тот сумасшедший. Болезни нет никакой, а просто я попал в заколдованный круг,
из которого нет выхода. Мне все равно, я на все готов.
Когда вам скажут,
что у вас что-нибудь вроде плохих почек и увеличенного сердца и вы станете лечиться, или скажут,
что вы сумасшедший или преступник,
то есть, одним словом, когда люди вдруг обратят на вас внимание,
то знайте,
что вы попали в заколдованный круг,
из которого уже не выйдете.
Если мне, например, до сих пор говорили: «возлюби» и я возлюблял, то
что из того выходило? — продолжал Петр Петрович, может быть с излишнею поспешностью, — выходило то, что я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оставались наполовину голы, по русской пословице: «Пойдешь за несколькими зайцами разом, и ни одного не достигнешь».
— Хваленые писатели, вроде, например, Толстого, — это для меня — прозаические, без фантазии, — говорил он. —
Что из того, что какой-то Иван Ильич захворал да помер или госпожа Познышева мужу изменила? Обыкновенные случаи ничему не учат.
В это время из толпы народа, вижу, выступил мой Савельич, подходит к Пугачеву и подает ему лист бумаги. Я не мог придумать,
что из того выйдет. «Это что?» — спросил важно Пугачев. «Прочитай, так изволишь увидеть», — отвечал Савельич. Пугачев принял бумагу и долго рассматривал с видом значительным. «Что ты так мудрено пишешь? — сказал он наконец. — Наши светлые очи не могут тут ничего разобрать. Где мой обер-секретарь?»
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз
из пистолета // В пяти саженях попадал, // И
то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К
чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде был педант // И
то,
что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И
из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
Опершись на плотину, Ленский // Давно нетерпеливо ждал; // Меж
тем, механик деревенский, // Зарецкий жернов осуждал. // Идет Онегин с извиненьем. // «Но где же, — молвил с изумленьем // Зарецкий, — где ваш секундант?» // В дуэлях классик и педант, // Любил методу он
из чувства, // И человека растянуть // Он позволял — не как-нибудь, // Но в строгих правилах искусства, // По всем преданьям старины // (
Что похвалить мы в нем должны).
Но мы, ребята без печали, // Среди заботливых купцов, // Мы только устриц ожидали // От цареградских берегов. //
Что устрицы? пришли! О радость! // Летит обжорливая младость // Глотать
из раковин морских // Затворниц жирных и живых, // Слегка обрызнутых лимоном. // Шум, споры — легкое вино //
Из погребов принесено // На стол услужливым Отоном; // Часы летят, а грозный счет // Меж
тем невидимо растет.
Пошли приветы, поздравленья: // Татьяна всех благодарит. // Когда же дело до Евгенья // Дошло,
то девы томный вид, // Ее смущение, усталость // В его душе родили жалость: // Он молча поклонился ей; // Но как-то взор его очей // Был чудно нежен. Оттого ли, //
Что он и вправду тронут был, // Иль он, кокетствуя, шалил, // Невольно ль, иль
из доброй воли, // Но взор сей нежность изъявил: // Он сердце Тани оживил.