Неточные совпадения
Далее вы входите в большую, просторную комнату, занимающую весь флигель, если
не считать сеней. Стены здесь вымазаны грязно-голубою краской, потолок закопчен, как в курной избе, — ясно,
что здесь зимой дымят печи и бывает угарно. Окна изнутри обезображены железными решетками. Пол сер и занозист. Воняет кислою капустой, фитильною гарью, клопами и аммиаком, и эта вонь в первую минуту производит
на вас такое впечатление, как будто вы входите в зверинец.
Делает это солдат грубо, с сердцем, выворачивая карманы и призывая Бога в свидетели,
что он никогда уже больше
не станет пускать жида
на улицу и
что беспорядки для него хуже всего
на свете.
По тому, как он внезапно останавливается и взглядывает
на товарищей, видно,
что ему хочется сказать что-то очень важное, но, по-видимому, соображая,
что его
не будут слушать или
не поймут, он нетерпеливо встряхивает головой и продолжает шагать.
Читал он очень много. Бывало, все сидит в клубе, нервно теребит бородку и перелистывает журналы и книги; и по лицу его видно,
что он
не читает, а глотает, едва успев разжевать. Надо думать,
что чтение было одною из его болезненных привычек, так как он с одинаковою жадностью набрасывался
на все,
что попадало ему под руки, даже
на прошлогодние газеты и календари. Дома у себя читал он всегда лежа.
Люди, имеющие служебное, деловое отношение к чужому страданию, например судьи, полицейские, врачи, с течением времени, в силу привычки, закаляются до такой степени,
что хотели бы, да
не могут относиться к своим клиентам иначе как формально; с этой стороны они ничем
не отличаются от мужика, который
на задворках режет баранов и телят и
не замечает крови.
Утром Иван Дмитрич поднялся с постели в ужасе, с холодным потом
на лбу, совсем уже уверенный,
что его могут арестовать каждую минуту. Если вчерашние тяжелые мысли так долго
не оставляют его, думал он, то, значит, в них есть доля правды.
Не могли же они, в самом деле, прийти в голову безо всякого повода.
Доктор Андрей Ефимыч, о котором речь впереди, прописал холодные примочки
на голову и лавровишневые капли, грустно покачал головой и ушел, сказав хозяйке,
что уж больше он
не придет, потому
что не следует мешать людям сходить с ума.
Никита, убирающий за ним, бьет его страшно, со всего размаха,
не щадя своих кулаков; и страшно тут
не то,
что его бьют, — к этому можно привыкнуть, — а то,
что это отупевшее животное
не отвечает
на побои ни звуком, ни движением, ни выражением глаз, а только слегка покачивается, как тяжелая бочка.
А молодое земство
не открывало лечебницы ни в городе, ни возле, ссылаясь
на то,
что город уже имеет свою больницу.
На земле нет ничего такого хорошего,
что в своем первоисточнике
не имело бы гадости.
Когда
на почте кто-нибудь из посетителей протестует,
не соглашается или просто начинает рассуждать, то Михаил Аверьяныч багровеет, трясется всем телом и кричит громовым голосом: «Замолчать!», так
что за почтовым отделением давно уже установилась репутация учреждения, в котором страшно бывать.
Обыкновенные земские врачи решаются производить резекцию коленного сустава,
на сто чревосечений один только смертный случай, а каменная болезнь считается таким пустяком,
что о ней даже
не пишут.
«Но
что же? — спрашивает себя Андрей Ефимыч, открывая глаза. —
Что же из этого? И антисептика, и Кох, и Пастер, а сущность дела нисколько
не изменилась. Болезненность и смертность все те же. Сумасшедшим устраивают балы и спектакли, а
на волю их все-таки
не выпускают. Значит, все вздор и суета, и разницы между лучшею венскою клиникой и моею больницей, в сущности, нет никакой».
— Успокойтесь, — сказал Андрей Ефимыч, виновато улыбаясь. — Уверяю вас, я никогда ничего
не крал, в остальном же, вероятно, вы сильно преувеличиваете. Я вижу,
что вы
на меня сердиты. Успокойтесь, прошу вас, если можете, и скажите хладнокровно: за
что вы сердиты?
— Да, болен. Но ведь десятки, сотни сумасшедших гуляют
на свободе, потому
что ваше невежество
не способно отличить их от здоровых. Почему же я и вот эти несчастные должны сидеть тут за всех, как козлы отпущения? Вы, фельдшер, смотритель и вся ваша больничная сволочь в нравственном отношении неизмеримо ниже каждого из нас, почему же мы сидим, а вы нет? Где логика?
— Но допустим,
что вы правы, — сказал он. — Допустим,
что я предательски ловлю вас
на слове, чтобы выдать полиции. Вас арестуют и потом судят. Но разве в суде и в тюрьме вам будет хуже,
чем здесь? А если сошлют
на поселение и даже
на каторгу, то разве это хуже,
чем сидеть в этом флигеле? Полагаю,
не хуже…
Чего же бояться?
Христос отвечал
на действительность тем,
что плакал, улыбался, печалился, гневался, даже тосковал; он
не с улыбкой шел навстречу страданиям и
не презирал смерти, а молился в саду Гефсиманском, чтобы его миновала чаша сия.
— Я уже имел честь докладывать десять лет назад, — продолжал Андрей Ефимыч тихим голосом, —
что эта больница в настоящем ее виде является для города роскошью
не по средствам. Строилась она в сороковых годах, но ведь тогда были
не те средства. Город слишком много затрачивает
на ненужные постройки и лишние должности. Я думаю,
на эти деньги можно было бы, при других порядках, содержать две образцовые больницы.
Андрей Ефимыч медленно и тихо, ни
на кого
не глядя, стал говорить о том, как жаль, как глубоко жаль,
что горожане тратят свою жизненную энергию, свое сердце и ум
на карты и сплетни, а
не умеют и
не хотят проводить время в интересной беседе и в чтении,
не хотят пользоваться наслаждениями, какие дает ум.
Оставшись один, Андрей Ефимыч предался чувству отдыха. Как приятно лежать неподвижно
на диване и сознавать,
что ты один в комнате! Истинное счастие невозможно без одиночества. Падший ангел изменил Богу, вероятно, потому,
что захотел одиночества, которого
не знают ангелы. Андрей Ефимыч хотел думать о том,
что он видел и слышал в последние дни, но Михаил Аверьяныч
не выходил у него из головы.
В следующие затем дни Андрей Ефимыч сказывался больным и
не выходил из номера. Он лежал лицом к спинке дивана и томился, когда друг развлекал его разговорами, или же отдыхал, когда друг отсутствовал. Он досадовал
на себя за то,
что поехал, и
на друга, который с каждым днем становился все болтливее и развязнее; настроить свои мысли
на серьезный, возвышенный лад ему никак
не удавалось.
Когда он успокоился, то прежде всего ему пришло
на мысль,
что бедному Михаилу Аверьянычу теперь, должно быть, страшно стыдно и тяжело
на душе и
что все это ужасно. Никогда раньше
не случалось ничего подобного. Где же ум и такт? Где уразумение вещей и философское равнодушие?
— Уважаемый,
не верьте! — зашептал он, прикладывая руку к сердцу. —
Не верьте им! Это обман! Болезнь моя только в том,
что за двадцать лет я нашел во всем городе одного только умного человека, да и тот сумасшедший. Болезни нет никакой, а просто я попал в заколдованный круг, из которого нет выхода. Мне все равно, я
на все готов.
Когда вам скажут,
что у вас что-нибудь вроде плохих почек и увеличенного сердца и вы станете лечиться, или скажут,
что вы сумасшедший или преступник, то есть, одним словом, когда люди вдруг обратят
на вас внимание, то знайте,
что вы попали в заколдованный круг, из которого уже
не выйдете.
Думая,
что Хоботов хочет развлечь его прогулкой или в самом деле дать ему заработать, Андрей Ефимыч оделся и вышел с ним
на улицу. Он рад был случаю загладить вчерашнюю вину и помириться и в душе благодарил Хоботова, который даже
не заикнулся о вчерашнем и, по-видимому, щадил его. От этого некультурного человека трудно было ожидать такой деликатности.
Андрей Ефимыч все понял. Он, ни слова
не говоря, перешел к кровати,
на которую указал Никита, и сел; видя,
что Никита стоит и ждет, он разделся догола, и ему стало стыдно. Потом он надел больничное платье; кальсоны были очень коротки, рубаха длинна, а от халата пахло копченою рыбой.
— Проклятая жизнь! — проворчал он. — И
что горько и обидно, ведь эта жизнь кончится
не наградой за страдания,
не апофеозом, как в опере, а смертью; придут мужики и потащат мертвого за руки и за ноги в подвал. Брр! Ну ничего… Зато
на том свете будет наш праздник… Я с того света буду являться сюда тенью и пугать этих гадин. Я их поседеть заставлю.
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский
на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе
на зов
не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским
не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (
Что было также в прежни леты, // Во время ваше и мое), //
Не обратились
на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит,
не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.
