Неточные совпадения
Я
спросил, не отдается ли тут где-нибудь внаймы квартира, хотя бы в одну комнату.
— По крайней мере нет ли у вас поручения от какого-либо ученого общества или газеты? —
спросил барон.
— Не пора ли назад? —
спрашиваю кучера.
Я не
спрашивал ссыльных о прежнем их звании, так как по этому пункту в канцеляриях имеется достаточно сведений.
Когда случалось
спрашивать про отсутствующего, то земляки давали о нем самые подробные сведения.
Спрашиваешь каторжную бабу, в каком году ее привезли на Сахалин, а она отвечает вяло, не думая: «Кто ж его знает?
Обыкновенно вопрос предлагают в такой форме: «Знаешь ли грамоте?» — я же
спрашивал так: «Умеешь ли читать?» — и это во многих случаях спасало меня от неверных ответов, потому что крестьяне, не пишущие и умеющие разбирать только по-печатному, называют себя неграмотными.
— Зачем это у тебя собака и петух привязаны? —
спрашиваю хозяина.
Ссыльное население смотрело на меня, как на лицо официальное, а на перепись — как на одну из тех формальных процедур, которые здесь так часты и обыкновенно ни к чему не ведут. Впрочем, то обстоятельство, что я не здешний, не сахалинский чиновник, возбуждало в ссыльных некоторое любопытство. Меня
спрашивали...
Когда одну женщину свободного состояния
спросили на следствии, откуда у нее деньги, она ответила: «Заработала своим телом».
Я
спрашиваю каторжного, бывшего почетного гражданина: «Почему вы так неопрятны?» Он мне отвечает: «Потому что моя опрятность была бы здесь бесполезна».
На вопрос он сразу не отвечает, а сначала искоса посмотрит и
спросит: «Чаво?» или «Кого ты?» Величает вашим высокоблагородием, но говорит ты.
А как наступил сенокос, стали собирать крещеных:
спрашивают, кто косить умеет, — ну, кто признавался, того и писали.
Когда
спрашивали при нем, зачем я делаю перепись, он говорил: «Затем, чтобы всех нас отправить на луну.
Когда я
спросил, откуда берут воду для питья, то мне указали на канаву.
Он меня
спрашивал: пустят ли его сожительницу с ним вместе, когда он выйдет в запас и пойдет на материк?
«А где ты взял эти деньги?» —
спросил смотритель.
На «Байкале» мне рассказывали, что один пассажир, человек уже пожилой и чиновный, когда пароход остановился на дуйском рейде, долго всматривался в берег и наконец
спросил: — Скажите, пожалуйста, где же тут на берегу столб, на котором вешают каторжников и потом бросают их в воду?
Потом, уезжая из В<ерхнего> Армудана, я
спросил у своего кучера-каторжного...
Когда я в Палеве ходил по избам, за мной неотступно следовал надзиратель из поселенцев, родом пскович. Помнится, я
спросил у него: среда сегодня или четверг? Он ответил...
Начальник острова пользуется на Сахалине огромною и даже страшною властью, но однажды, когда я ехал с ним из Верхнего Армудана в Арково, встретившийся гиляк не постеснялся крикнуть нам повелительно: «Стой!» — и потом
спрашивать, не встречалась ли нам по дороге его белая собака.
Зрелище было эффектное, и майор Ш., творец этого образцового обоза, был очень доволен и всё
спрашивал, нравится ли мне.
Затем следует Вторая Падь, в которой шесть дворов. Тут у одного зажиточного старика крестьянина из ссыльных живет в сожительницах старуха, девушка Ульяна. Когда-то, очень давно, она убила своего ребенка и зарыла его в землю, на суде же говорила, что ребенка она не убила, а закопала его живым, — этак, думала, скорей оправдают; суд приговорил ее на 20 лет. Рассказывая мне об этом, Ульяна горько плакала, потом вытерла глаза и
спросила: «Капустки кисленькой не купите ли?»
Тут его
спросили: «Зачем приехал?» Он ответил: «Разводить виноград».
Другой, страдающий кровохарканием, узнав, что я врач, всё ходил за мной и
спрашивал, не чахотка ли у него, и пытливо засматривал мне в глаза.
Эти партии бродят по совершенно не исследованной местности, на которую никогда еще не ступала нога топографа; места отыскивают, но неизвестно, как высоко лежат они над уровнем моря, какая тут почва, какая вода и проч.; о пригодности их к заселению и сельскохозяйственной культуре администрация может судить только гадательно, и потому обыкновенно ставится окончательное решение в пользу того или другого места прямо наудачу, на авось, и при этом не
спрашивают мнения ни у врача, ни у топографа, которого на Сахалине нет, а землемер является на новое место, когда уже земля раскорчевана и на ней живут.
Если в толпе арестантов хотят узнать известного преступника и
спрашивают про него громко, называя по фамилии, то это причиняет ему сильную боль.
Она
спрашивает, есть ли у него самовар, чем крыта у него изба, тесом или соломой.
Про четвертого агронома, немца, ничего не делавшего и едва ли понимавшего что-нибудь в агрономии, о. Ираклий рассказывал мне, будто после одного августовского мороза, побившего хлеб, он поехал в Рыковское, собрал там сход и
спросил важно: «Почему у вас был мороз?» Из толпы вышел самый умный и ответил: «Не могим знать, ваше превосходительство, должно, милость божия изволила так распорядиться».
Никто не
спрашивает о том, все ли обедали, не заснул ли кто; и если тем, которые распоряжаются в кухне, сказать, что на каторге, в среде угнетенных и нравственно исковерканных людей, немало таких, за которыми надо следить, чтобы они ели, и даже кормить их насильно, то это замечание вызовет только недоумелое выражение на лицах и ответ: «Не могу знать, ваше высокоблагородие!»
[Н. См-ий рассказывает, что еще так недавно, в 1885 г., генерал, принимая в свое ведение сахалинские войска,
спросил у одного солдата-надзирателя: — Для чего у тебя револьвер?
Когда один корреспондент
спросил у него, бывал ли он когда-нибудь в средней части острова и что там видел, то майор ответил: «Гора да долина — долина да опять гора; известно, почва вулканическая, извергательная».
Когда
спросишь какого-нибудь старика-поселенца, были ли в его время на острове хорошие люди, то он сначала помолчит немного, как бы припоминая, и потом уж ответит: «Всякое бывало».
Одни ссыльные несут наказание мужественно, охотно сознаются в своей вине, и когда их
спрашиваешь, за что они присланы на Сахалин, то обыкновенно отвечают так...
Когда я
спросил в Александровске, есть ли здесь проститутки, то мне ответили: «Сколько угодно!» [Полицейское управление, впрочем, дало мне список, в котором было только 30 проституток, свидетельствуемых еженедельно врачом.]
Когда чиновник
спросил у надзирателя, приставленного к карцерам, почему до сих пор не позаботились насчет доктора, то он ответил буквально так...
Когда однажды начальник поста
спросил, где Шапира, то ему ответили: «Они пошли чай пить».]
— Что тебе снилось в эту ночь? —
спрашивает наконец смотритель.
Спрашиваю: где же сесть? Указывают на нары. Я сел на бочонок с водой, потом, набравшись духу, сел на нары между обоими преступниками.
Спросил, какой губернии, то да сё, потом стал напутствовать. Только во время исповеди гляжу — проносят мимо окна столбы для виселицы и всякие эти принадлежности.
— Что это? —
спрашивают арестанты.
— Не знаю, говорю, пойду
спрошу.
Когда их взяли на борт и
спросили, кто они, то оказалось, что это арестанты Дуйской тюрьмы, бежавшие 17 июня (значит, бывшие в бегах уже 12 дней), и что плывут они — «вон туда, в Россию».
Я
спросил, как зовут его отца.