Неточные совпадения
Рыцарское обращение с женщиной возводится почти в культ и в то же время не считается предосудительным уступить
за деньги приятелю свою жену; или вот еще лучше: с одной стороны, отсутствие сословных предрассудков — здесь и с ссыльным держат себя,
как с ровней, а с другой — не грех подстрелить в лесу китайца-бродягу,
как собаку, или даже поохотиться тайком на горбачиков.
Но тут новая беда: развело порядочную зыбь, и лодочники-гиляки не соглашаются везти ни
за какие деньги.
На левом плане горят чудовищные костры, выше них — горы, из-за гор поднимается высоко к небу багровое зарево от дальних пожаров; похоже,
как будто горит весь Сахалин.
Говорили каждый
за себя или один
за всё селение, и так
как ораторское искусство процветает на Сахалине, то дело не обошлось и без речей; в Дербинском поселенец Маслов в своей речи несколько раз назвал начальство «всемилостивейшим правительством».
Иногда
за мной или на некотором расстоянии следовал,
как тень, надзиратель с револьвером.
Майданщик, то есть хозяин майдана, официально называется парашечником, так
как берет на себя обязанность выносить из камер параши, если они есть, и следить
за чистотою.
Генерал Кононович в 1888 г. отменил приказ своего предшественника, определив: «ссыльнокаторжных,
как мужчин, так и женщин, в прислугу к чиновникам не назначать и платы
за женщин никакой не взыскивать.
Как приду с работы, мне он свой майдан уверял, я продавал, а он мне
за это 15 копеек в сутки платил.
Интересно, что на Сахалине дают названия селениям в честь сибирских губернаторов, смотрителей тюрем и даже фельдшеров, но совершенно забывают об исследователях,
как Невельской, моряк Корсаков, Бошняк, Поляков и многие другие, память которых, полагаю, заслуживает большего уважения и внимания, чем какого-нибудь смотрителя Дербина, убитого
за жестокость.
На мой вопрос, женат ли он, молодой человек отвечает, что
за ним на Сахалин прибыла добровольно его жена с дочерью, но что вот уже два месяца,
как она уехала с ребенком в Николаевск и не возвращается, хотя он послал ей уже несколько телеграмм.
Стал он чахнуть с того дня,
как по приказанию начальства
за какую-то провинность был наказан теперешним александровским палачом Комелевым.
Вот густая сочная зелень с великанами-лопухами, блестящими от только что бывшего дождя, рядом с ней на площадке не больше,
как сажени в три, зеленеет рожь, потом клочок с ячменем, а там опять лопух,
за ним клочок земли с овсом, потом грядка с картофелем, два недоросля подсолнуха с поникшими головами, затем клинышком входит густо-зеленый конопляник, там и сям гордо возвышаются растения из семейства зонтичных, похожие на канделябры, и вся эта пестрота усыпана розовыми, ярко-красными и пунцовыми пятнышками мака.
По этим варварским помещениям и их обстановке, где девушки 15 и 16 лет вынуждены спать рядом с каторжниками, читатель может судить,
каким неуважением и презрением окружены здесь женщины и дети, добровольно последовавшие на каторгу
за своими мужьями и отцами,
как здесь мало дорожат ими и
как мало думают о сельскохозяйственной колонии.
A priori он признал
за Сахалином следующие достоинства: 1) географическое положение, обеспечивающее материк от побегов; 2) наказание получает надлежащую репрессивную силу, так
как ссылка на Сахалин может быть признана безвозвратною; 3) простор для деятельности преступника, решившего начать новую, трудовую жизнь; 4) с точки зрения государственной пользы, сосредоточение ссыльных на Сахалине представляется залогом для упрочения обладания нашего островом; 5) угольные залежи могут быть с выгодою эксплуатируемы ввиду громадной потребности в угле.
Стало быть, если,
как говорят, представителей общества, живущих в Петербурге, только пять, то охранение доходов каждого из них обходится ежегодно казне в 30 тысяч, не говоря уже о том, что из-за этих доходов приходится, вопреки задачам сельскохозяйственной колонии и точно в насмешку над гигиеной, держать более 700 каторжных, их семьи, солдат и служащих в таких ужасных ямах,
как Воеводская и Дуйская пади, и не говоря уже о том, что, отдавая каторжных в услужение частному обществу
за деньги, администрация исправительные цели наказания приносит в жертву промышленным соображениям, то есть повторяет старую ошибку, которую сама же осудила.
К 1 января 1890 г. оно состояло должным казне 194337 р. 15 к.; десятая же часть этих денег по закону приходится на долю каторжных,
как вознаграждение
за труд.
Руки до такой степени привыкают к тому, что всякое даже малейшее движение сопряжено с чувством тяжести, что арестант после того уж,
как наконец расстается с тачкой и ручными кандалами, долго еще чувствует в руках неловкость и делает без надобности сильные, резкие движения; когда, например, берется
за чашку, то расплескивает чай,
как страдающий chorea minor.
Один из них, старик 60 лет, прикован
за побеги, или,
как сам он говорит, «
за глупости».
Жен свободного состояния, пришедших
за мужьями, только 3, то есть столько же,
как в Красном Яре или Бутакове, существующих не больше года.
За недостатком средств армуданцы играют по очень маленькой, но играют зато без передышки,
как в пьесе: «30 лет, или Жизнь игрока».
Жена его сидит около дома в палисаднике, величественная,
как маркиза, и наблюдает
за порядком.
Около палисадника прогуливаются барышни, одетые,
как ангельчики; на них шьет каторжная модистка, присланная
за поджог.
Две-три цыганки мне были немножко знакомы и раньше:
за неделю до приезда в Усково я видел в Рыковском,
как они с мешками
за плечами ходили под окнами и предлагали погадать.
Для Рыковского, при существующем количестве земли, годной для хлебопашества, и при условиях здешней урожайности, принимая даже во внимание возможные заработки, двухсот хозяев было бы,
как говорится,
за глаза, а между тем их тут вместе с сверхштатными более пятисот, и каждый год начальство будет приваливать всё новых и новых.
Оттого, что для работ внутри тюрьмы, в качестве заведующих, распорядителей и проч., привлечены привилегированные ссыльные, которые отвечают
за качество и количество арестантской пищи, я думаю, стали невозможны такие безобразные явления,
как вонючие щи или хлеб с глиной.
Моя беседа с Карпом Ерофеичем затянулась далеко
за полночь, и все истории, которые он мне рассказывал, касались только каторги и ее героев,
как, например, смотритель тюрьмы Селиванов, который под горячую руку отбивал кулаком замки у дверей и в конце концов был убит арестантами
за жестокое с ними обращение.
Когда Микрюков отправился в свою половину, где спали его жена и дети, я вышел на улицу. Была очень тихая, звездная ночь. Стучал сторож, где-то вблизи журчал ручей. Я долго стоял и смотрел то на небо, то на избы, и мне казалось каким-то чудом, что я нахожусь
за десять тысяч верст от дому, где-то в Палеве, в этом конце света, где не помнят дней недели, да и едва ли нужно помнить, так
как здесь решительно всё равно — среда сегодня или четверг…
Один из гиляков показывал Бошняку зеркало, подаренное будто бы Кемцем его отцу; гиляк не хотел продать ни
за что этого зеркала, говоря, что хранит его,
как драгоценный памятник друга своего отца.
За неимением надежных цифровых данных и наши толки о губительном влиянии русского нашествия основаны на одних лишь аналогиях, и очень возможно, что влияние это до сих пор было ничтожно, равно почти нолю, так
как сахалинские гиляки живут преимущественно по Тыми и восточному побережью, где русских еще нет.
Мне не приходилось слышать на Сахалине ни про
какие эпидемии; можно сказать, что
за последние 20 лет их не было тут вовсе, кроме, впрочем, эпидемического конъюнктивита, который наблюдается и в настоящее время.
Я зарабатывал около трехсот рублей в месяц. Эту цифру я и назвал. Надо было видеть,
какое неприятное, даже болезненное впечатление произвел мой ответ. Оба гиляка вдруг схватились
за животы и, пригнувшись к земле, стали покачиваться, точно от сильной боли в желудке. Лица их выражали отчаяние.
Вышеупомянутый приказ о разрешении принимать инородцев в окружной лазарет, выдача пособий мукой и крупой,
как было в 1886 г., когда гиляки терпели почему-то голод, и приказ о том, чтоб у них не отбирали имущества
за долг, и прощение самого долга (приказ 204-й 1890 г.), — подобные меры, быть может, скорее приведут к цели, чем выдача блях и револьверов.
Корреспондент «Владивостока», не дальше
как 5 лет назад, сообщал, что «ни у кого не было полрюмки водки, табак маньчжурский (то есть вроде нашей махорки) до 2 р. 50 к.
за фунт; поселенцы и некоторые надзиратели курили байховый и кирпичный чай» (1886 г., № 22).]
Шапки долой!» И мимо вас проходят угрюмые люди с обнаженными головами и глядят на вас исподлобья, точно если бы они сняли шапки не
за 50, а
за 20–30 шагов, то вы побили бы их палкой,
как г.
Потом, когда турок уехал, девушка полюбила Пищикова
за его доброту; Пищиков женился на ней и имел от нее уже четырех детей,
как вдруг под сердцем завозилось тяжелое, ревнивое чувство…
Все трое в 1878 году были преданы в г. Николаеве военно-полевому суду
за убийство и осуждены,
как они сами уверяют, невинно.
Каких ужасов нагляделся и чего только он не вынес, пока его судили, мытарили по тюрьмам и потом три года тащили через Сибирь; на пути его дочь, девушка, которая пошла добровольно
за отцом и матерью на каторгу, умерла от изнурения, а судно, которое везло его и старуху в Корсаковск, около Мауки потерпело аварию.
Целью основания поста было упрочение русского влияния на Южном Сахалине; после же трактата 1875 г. он был упразднен
за ненадобностью и покинутые избы,
как говорят, сожжены были беглыми.
В Мицульке его высокий рост и достоинство, с
каким он держал себя, показались подозрительными, его приняли
за бродягу, связали и отправили в пост.
Как сельскохозяйственная колония это селение стоит обоих северных округов, взятых вместе, а между тем из массы женщин, приходящих на Сахалин
за мужьями, свободных и не испорченных тюрьмой, то есть наиболее ценных для колонии, здесь поселена только одна, да и та недавно заключена в тюрьму по подозрению в убийстве мужа.
Г-н Я. интересуется естественными науками и особенно ботаникой, растения называет не иначе,
как по-латыни, и когда у него подают
за обедом, например, фасоль, то он говорит: «Это — faseolus».
Как-то, прислуживая
за обедом мне и одному чиновнику, он подал что-то не так,
как нужно, и чиновник крикнул на него строго: «Дурак!» Я посмотрел тогда на этого безответного старика и, помнится, подумал, что русский интеллигент до сих пор только и сумел сделать из каторги, что самым пошлым образом свел ее к крепостному праву.
Над огнем висит на крюке большой черный котел; в нем кипит уха, серая, пенистая, которую, я думаю, европеец не стал бы есть ни
за какие деньги.
Но опять-таки, вероятно,
за отсутствием уверенности в своем праве, эта борьба с русскими была нерешительна до смешного, и японцы держали себя,
как дети.
Они ограничивались только тем, что распускали среди айно сплетни про русских и хвастали, что они перережут всех русских, и стоило русским в какой-нибудь местности основать пост,
как в скорости в той же местности, но только на другом берегу речки, появлялся японский пикет, и, при всем своем желании казаться страшными, японцы все-таки оставались мирными и милыми людьми: посылали русским солдатам осетров, и когда те обращались к ним
за неводом, то они охотно исполняли просьбу.
[Вот тут-то поселенцу
как нельзя кстати могли бы пригодиться те деньги, которые он должен был бы получать в течение каторжного срока в вознаграждение
за труд.
Даже если бы мне случилось услышать, кроме звона цепей и крика надзирателей, еще разудалую песню, то я почел бы это
за дурной знак, так
как добрый и милосердный человек около тюрьмы не запоет.
Даже те из них, которые пришли
за поджог или подделку денежных знаков, несут, в сущности, кару
за любовь, так
как были увлекаемы в преступление своими любовниками.
О каких-либо работах не могло быть и речи, так
как «только провинившиеся или не заслужившие мужской благосклонности» попадали на работу в кухне, остальные же служили «потребностям» и пили мертвую, и в конце концов женщины, по словам Власова, были развращаемы до такой степени, что в состоянии какого-то ошеломления «продавали своих детей
за штоф спирта».
Женщины, согнувшись под тяжестью узлов и котомок, плетутся по шоссе, вялые, еще не пришедшие в себя от морской болезни, а
за ними,
как на ярмарке
за комедиантами, идут целые толпы баб, мужиков, ребятишек и лиц, причастных к канцеляриям.