Неточные совпадения
5 июля 1890 г. я прибыл на пароходе в г. Николаевск, один
из самых восточных пунктов нашего отечества. Амур здесь очень широк, до моря осталось только 27 верст; место величественное и красивое, но воспоминания о прошлом
этого края, рассказы спутников о лютой зиме и о не менее лютых местных нравах, близость каторги и самый вид заброшенного, вымирающего города совершенно отнимают охоту любоваться пейзажем.
Когда он начертил им на бумаге остров, отделенный от материка, то один
из них взял у него карандаш и, проведя через пролив черту, пояснил, что через
этот перешеек гилякам приходится иногда перетаскивать свои лодки и что на нем даже растет трава, — так понял Лаперуз.
Теперешние карты неудовлетворительны, что видно хотя бы
из того, что суда, военные и коммерческие, часто садятся на мель и на камни, гораздо чаще, чем об
этом пишут в газетах.
Один местный чиновник, приезжавший к нам на пароход обедать, скучный и скучающий господин, много говорил за обедом, много пил и рассказал нам старый анекдот про гусей, которые, наевшись ягод из-под наливки и опьяневши, были приняты за мертвых, ощипаны и выброшены вон и потом, проспавшись, голые вернулись домой; при
этом чиновник побожился, что история с гусями происходила в де-Кастри в его собственном дворе.
В де-Кастри выгружают на небольшие баржи-шаланды, которые могут приставать к берегу только во время прилива и потому нагруженные часто садятся на мель; случается, что благодаря
этому пароход простаивает из-за какой-нибудь сотни мешков муки весь промежуток времени между отливом и приливом.
Это большой, в несколько сажен сруб, выдающийся в море в виде буквы Т; толстые лиственные сваи, крепко вбитые в дно морское, образуют ящики, которые доверху наполнены камнями; настилка
из досок, по ней вдоль всей пристани проложены рельсы для вагонеток.
— Позвольте, однако, — сказал один
из чиновников, — в 82 году пшеница уродилась сам-40. Я
это отлично знаю.
Мимо открытых окон по улице, не спеша, с мерным звоном проходили кандальные; против нашей квартиры в военной казарме солдаты-музыканты разучивали к встрече генерал-губернатора свои марши, и при
этом флейта играла
из одной пьесы, тромбон
из другой, фагот
из третьей, и получался невообразимый хаос.
Из нашей последней беседы и
из того, что я записал под его диктовку, я вынес убеждение, что
это великодушный и благородный человек, но что «жизнь несчастных» была знакома ему не так близко, как он думал.
Если же до каторги он был солдатом, то непременно добавляет еще к
этому: «
из солдат, ваше высокоблагородие».
Из ответов на
этот вопрос я хотел выяснить, какая часть населения не в состоянии обойтись без матерьяльной поддержки от казны, или, другими словами, кто кормит колонию: она сама себя или казна?
Бывает и так, что, кроме хозяина, застаешь в избе еще целую толпу жильцов и работников; на пороге сидит жилец-каторжный с ремешком на волосах и шьет чирки; пахнет кожей и сапожным варом; в сенях на лохмотьях лежат его дети, и тут же в темном я тесном углу его жена, пришедшая за ним добровольно, делает на маленьком столике вареники с голубикой;
это недавно прибывшая
из России семья.
А
из сеней или с печки, как бы в насмешку над всеми
этими надеждами и догадками, доносился голос, в котором слышались усталость, скука и досада на беспокойство...
Это одно
из самых старых селений.
Выбрать именно
это место, а не какое-нибудь другое, побудили, как пишет Мицуль, роскошные луга, хороший строевой лес, судоходная река, плодородная земля… «По-видимому, — пишет
этот фанатик, видевший в Сахалине обетованную землю, — нельзя было и сомневаться в успешном исходе колонизации, но
из 8 человек, высланных с
этою целью на Сахалин в 1862 г., только 4 поселились около реки Дуйки».
Послали в Кару, влепили там
эти самые плети, а оттуда сюда на Сахалин в Корсаков; я
из Корсакова бежал с товарищем, но дошел только до Дуи: тут заболел, не смог дальше идти.
Тут резко нарушается идея равномерности наказания, но
этот беспорядок находит себе оправдание в тех условиях,
из которых сложилась жизнь колонии, и к тому же он легко устраним: стоит только перевести
из тюрьмы в избы остальных арестантов.
Вход в
это страшное место стерегут надзиратели, и один
из них рапортует нам, что в кандальной всё обстоит благополучно.
Из истории каторги видно, что отхожие места всюду в тюрьмах служили источником удушливого смрада и заразы и что население тюрем и администрация легко мирились с
этим.
В 1872 г. на Каре, как писал г. Власов в своем отчете, при одной
из казарм совсем не было отхожего места, и преступники выводились для естественной надобности на площадь, и
это делалось не по желанию каждого
из них, а в то время, когда собиралось несколько человек.
Говорят, что
это зло допускается только ввиду невозможности иметь прислугу
из лиц свободного состояния.
— Постой, не перебивай, ваше высокоблагородие. Роспили мы
эту водку, вот он, Андрюха то есть, еще взял перцовки сороковку. По стакану налил себе и мне. Мы по стакану вместе с ним и выпили. Ну, вот тут пошли весь народ домой
из кабака, и мы с ним сзади пошли тоже. Меня переломило верхом-то ехать, я слез и сел тут на бережку. Я песни пел да шутил. Разговору не было худого. Потом
этого встали и пошли.
Это тот самый Кисляков,
из военных писарей, который в Петербурге на Николаевской убил молотком свою жену и сам явился к градоначальнику объявить о своем преступлении.
Те
из жителей, которые, подобно корсаковцам, имеют большие пахотные участки, от 3 до 6 и даже 8 десятин, не бедствуют, но таких участков мало и с каждым годом становится всё меньше и меньше, и в настоящее время больше половины хозяев владеют участками от 1/8 до 1 1/2 дес., а
это значит, что хлебопашество дает им одни только убытки.
В
этом отношении декорацию пополняет еще одно великолепное растение
из семейства зонтичных, которое, кажется, не имеет на русском языке названия: прямой ствол вышиною до десяти футов и толщиною в основании три дюйма, пурпурово-красный в верхней части, держит на себе зонтик до одного фута в поперечнике; около
этого главного зонта группируются 4–6 зонтов меньшего размера, придающие растению вид канделябра.
Из Александровска в Арковскую долину ведут две дороги: одна — горная, по которой при мне не было проезда, так как во время лесных пожаров на ней сгорели мосты, и другая — по берегу моря; по
этой последней езда возможна только во время отлива.
С высокого берега смотрели вниз чахлые, больные деревья; здесь на открытом месте каждое
из них в одиночку ведет жестокую борьбу с морозами и холодными ветрами, и каждому приходится осенью и зимой, в длинные страшные ночи, качаться неугомонно
из стороны в сторону, гнуться до земли, жалобно скрипеть, — и никто не слышит
этих жалоб.
Семена, взятые
из казны в долг для посева, значатся в подворной описи посеянными, на самом же деле они наполовину съедены, и сами поселенцы в разговоре не скрывают
этого.
Вот густая сочная зелень с великанами-лопухами, блестящими от только что бывшего дождя, рядом с ней на площадке не больше, как сажени в три, зеленеет рожь, потом клочок с ячменем, а там опять лопух, за ним клочок земли с овсом, потом грядка с картофелем, два недоросля подсолнуха с поникшими головами, затем клинышком входит густо-зеленый конопляник, там и сям гордо возвышаются растения
из семейства зонтичных, похожие на канделябры, и вся
эта пестрота усыпана розовыми, ярко-красными и пунцовыми пятнышками мака.
Началось со сторожевых пикетов, иногда
из 4–5 человек, с течением же времени, когда одних
этих пикетов оказалось недостаточно, решено было (в 1882 г.) заселить самые большие мысы между Дуэ и Погоби благонадежными, преимущественно семейными поселенцами.
Цель учреждения
этих селений и кордонов при них: «дать возможность проезжающей
из Николаевска почте, пассажирам и каюрам иметь приют и охрану во время пути и установить общий полицейский надзор за береговою линией, представляющею
из себя единственный (?) возможный путь для беглых арестантов, а равно провоза запрещенного для вольной продажи спирта».
Стало быть, если, как говорят, представителей общества, живущих в Петербурге, только пять, то охранение доходов каждого
из них обходится ежегодно казне в 30 тысяч, не говоря уже о том, что из-за
этих доходов приходится, вопреки задачам сельскохозяйственной колонии и точно в насмешку над гигиеной, держать более 700 каторжных, их семьи, солдат и служащих в таких ужасных ямах, как Воеводская и Дуйская пади, и не говоря уже о том, что, отдавая каторжных в услужение частному обществу за деньги, администрация исправительные цели наказания приносит в жертву промышленным соображениям, то есть повторяет старую ошибку, которую сама же осудила.
В настоящее время
из всех сахалинских тюрем
это самая безобразная, которая уцелела от реформ вполне, так что может служить точною иллюстрацией к описаниям старых порядков и старых тюрем, возбуждавших когда-то в очевидцах омерзение и ужас.
[
Этот смотритель по отношению к Станку изображает
из себя теперь нечто вроде экс-короля и несет обязанности, ничего общего со Станком не имеющие.]
Это — неудачники, в большинстве неврастеники и нытики, «лишние люди», которые всё уже испробовали, чтобы добыть кусок хлеба, выбились
из сил, которых у них так мало, и в конце концов махнули рукой, потому что нет «никакого способу» и не проживешь «никаким родом».
Стены и потолок, казалось, были покрыты траурным крепом, который двигался, как от ветра; по быстро и беспорядочно снующим отдельным точкам на крепе можно было догадаться,
из чего состояла
эта кипящая, переливающаяся масса.
Мнение
это выводят
из того, что не успеют-де проконопатить стен, как уже в щелях появляются клопы и тараканы.
Как по наружному виду, так и по количеству семей и женщин, по возрастному составу жителей и вообще по всем относящимся к нему цифрам,
это одно
из немногих селений на Сахалине, которое серьезно можно назвать селением, а не случайным сбродом людей.
Те дербинцы, которые, отбыв каторгу до 1880 г., селились тут первые, вынесли на своих плечах тяжелое прошлое селения, обтерпелись и мало-помалу захватили лучшие места и куски, и те, которые прибыли
из России с деньгами и семьями, такие живут не бедно; 220 десятин земли и ежегодный улов рыбы в три тысячи пудов, показываемые в отчетах, очевидно, определяют экономическое положение только
этих хозяев; остальные же жители, то есть больше половины Дербинского, голодны, оборваны и производят впечатление ненужных, лишних, не живущих и мешающих другим жить.
Когда я был в кухне, там варили в котлах похлебку
из свежей рыбы — кушанье нездоровое, так как от периодической рыбы, пойманной в верховьях реки, арестанты заболевают острым катаром кишок; но, несмотря даже на
это обстоятельство, вся постановка дела как бы говорила, что здесь арестант полностью получает всё то количество пищевого довольствия, какое ему полагается по закону.
[В рыковской тюрьме
эта тяга устроена так: в помещении над выгребною ямой топятся печи, и при
этом дверцы закрываются вплотную, герметически, а ток воздуха, необходимый для горения, печи получают
из ямы, так как соединены с нею трубой.
Еще южнее, по линии проектированного почтового тракта, есть селение Вальзы, основанное в 1889 г. Тут 40 мужчин и ни одной женщины. За неделю до моего приезда,
из Рыковского были посланы три семьи еще южнее, для основания селения Лонгари, на одном
из притоков реки Пороная.
Эти два селения, в которых жизнь едва только начинается, я оставлю на долю того автора, который будет иметь возможность проехать к ним по хорошей дороге и видеть их близко.
В долине Дуйки Поляков нашел ножеобразный осколок обсидиана, наконечники стрел
из камня, точильные камни, каменные топоры и проч.;
эти находки дали ему право заключить, что в долине Дуйки, в отдаленные времена, жили люди, которые не знали металлов;
это были жители каменного века.
В одном
из селений по Тыми гиляки выменяли ему за 3 арш. китайки 4 листа, вырванных
из молитвенника, и объяснили ему при
этом, что книга принадлежала жившим здесь русским.
Один
из гиляков показывал Бошняку зеркало, подаренное будто бы Кемцем его отцу; гиляк не хотел продать ни за что
этого зеркала, говоря, что хранит его, как драгоценный памятник друга своего отца.
Бошняк ночевал в юрте, которая состояла
из ямы в 1 1/2 арш. глубиной, вырытой в земле и покрытой тонкими бревнами наподобие кровли, и всё
это было обвалено землей.
Эти юрты сделаны
из дешевого материала, который всегда под руками, при нужде их не жалко бросить; в них тепло и сухо, и во всяком случае они оставляют далеко за собой те сырые и холодные шалаши
из коры, в которых живут наши каторжники, когда работают на дорогах или в поле.
Кононович приказал нанимать гиляков в надзиратели; в одном
из его приказов сказано, что
это делается ввиду крайней необходимости в людях, хорошо знакомых с местностью, и для облегчения сношений местного начальства с инородцами; на словах же он сообщил мне, что
это нововведение имеет целью также и обрусение.
Они далеки еще до того, чтобы понять наши потребности, и едва ли есть какая-нибудь возможность втолковать им, что каторжных ловят, лишают свободы, ранят и иногда убивают не
из прихоти, а в интересах правосудия; они видят в
этом лишь насилие, проявление зверства, а себя, вероятно, считают наемными убийцами.
Из посторонних, кроме меня, на
этой вечеринке присутствовал также директор Иркутской магнитно-метеорологической обсерватории Э. В. Штеллинг, прибывший на «Владивостоке»
из Камчатки и Охотска, где он хлопотал об учреждении метеорологических станций.