Неточные совпадения
Прежде, когда я
был помоложе, мои родные и знакомые знали, что
со мною делать: одни советовали мне поступить в вольноопределяющиеся, другие — в аптеку, третьи — в телеграф; теперь же, когда мне уже минуло двадцать пять, и показалась даже седина в висках, и когда я побывал уже и в вольноопределяющихся, и в фармацевтах, и на телеграфе, все земное для меня, казалось,
было уже исчерпано, и уже мне
не советовали, а лишь вздыхали или покачивали головами.
Должно
быть, идея у него
была неясная, крайне спутанная, куцая; всякий раз, точно чувствуя, что чего-то
не хватает, он прибегал к разного рода пристройкам, присаживая их одну к другой, и я, как сейчас, вижу узкие сенцы, узкие коридорчики, кривые лестнички, ведущие в антресоли, где можно стоять только согнувшись и где вместо пола — три громадных ступени вроде банных полок; а кухня непременно под домом,
со сводами и с кирпичным полом.
И никто
не относился ко мне так немилостиво, как именно те, которые еще так недавно сами
были простыми людьми и добывали себе кусок хлеба черным трудом. В торговых рядах, когда я проходил мимо железной лавки, меня, как бы нечаянно, обливали водой и раз даже швырнули в меня палкой. А один купец-рыбник, седой старик, загородил мне дорогу и сказал, глядя на меня
со злобой...
А мои знакомые при встречах
со мною почему-то конфузились. Одни смотрели на меня как на чудака и шута, другим
было жаль меня, третьи же
не знали, как относиться ко мне, и понять их
было трудно. Как-то днем, в одном из переулков около нашей Большой Дворянской, я встретил Анюту Благово. Я шел на работу и нес две длинных кисти и ведро с краской. Узнав меня, Анюта вспыхнула.
Теперь, для начала нашей беседы, скажите,
не находите ли вы, что если бы силу воли, это напряжение, всю эту потенцию, вы затратили на что-нибудь другое, например, на то, чтобы сделаться
со временем великим ученым или художником, то ваша жизнь захватывала бы шире и глубже и
была бы продуктивнее во всех отношениях?
После долгой тишины слышалось гуденье, точно летели пчелы: это у притвора,
не торопясь, вполголоса, отпевали младенца; или живописец, писавший на куполе голубя и вокруг него звезды, начинал тихо посвистывать и, спохватившись, тотчас же умолкал; или Редька, отвечая своим мыслям, говорил
со вздохом: «Все может
быть!
— Кроме кладбища, мне теперь положительно негде бывать, — говорила она мне
со смехом. — Город прискучил до отвращения. У Ажогиных читают,
поют, сюсюкают, я
не переношу их в последнее время; ваша сестра — нелюдимка, mademoiselle Благово за что-то ненавидит меня, театра я
не люблю. Куда прикажете деваться?
Я
не выносил его ясных, невинных глаз, рассуждения его томили меня,
были мне противны; томило и воспоминание о том, что еще так недавно я
был подчинен этому сытому, румяному человеку и что он
был со мною немилосердно груб.
Для этой женщины
со здоровым, положительным умом беспорядочная обстановка с мелкими заботами и дрязгами, в которой мы теперь жили,
была мучительна; я это видел и сам
не мог спать по ночам, голова моя работала, и слезы подступали к горлу. Я метался,
не зная, что делать.
Я скакал в город и привозил Маше книги, газеты, конфекты, цветы, я вместе
со Степаном ловил рыбу, по целым часам бродя по шею в холодной воде под дождем, чтобы поймать налима и разнообразить наш стол; я униженно просил мужиков
не шуметь,
поил их водкой, подкупал, давал им разные обещания. И сколько я еще делал глупостей!
Доктор
не любил нашего хозяйства, потому что оно мешало нам спорить, и говорил, что пахать, косить, пасти телят недостойно свободного человека и что все эти грубые виды борьбы за существование люди
со временем возложат на животных и на машины, а сами
будут заниматься исключительно научными исследованиями.
Оставаясь в праздники дома, я замечал, что жена и сестра скрывают от меня что-то и даже как будто избегают меня. Жена
была нежна
со мною по-прежнему, но
были у нее какие-то свои мысли, которых она
не сообщала мне.
Было несомненно, что раздражение ее против крестьян росло, жизнь для нее становилась все тяжелее, а между тем она уже
не жаловалась мне. С доктором теперь она говорила охотнее, чем
со мною, и я
не понимал, отчего это так.
Он любил слово «юдоль». Как-то — это
было уже на Святках, — когда я проходил базаром, он зазвал меня к себе в мясную лавку и,
не подавая мне руки, заявил, что ему нужно поговорить
со мною о каком-то очень важном деле. Он
был красен от мороза и от водки; возле него за прилавком стоял Николка с разбойничьим лицом, держа в руке окровавленный нож.
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат,
не такого рода!
со мной
не советую… (
Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает
есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире
не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это
не жаркое.
Аммос Федорович. Помилуйте, как можно! и без того это такая честь… Конечно, слабыми моими силами, рвением и усердием к начальству… постараюсь заслужить… (Приподымается
со стула, вытянувшись и руки по швам.)
Не смею более беспокоить своим присутствием.
Не будет ли какого приказанья?
Бобчинский (Добчинскому). Вот это, Петр Иванович, человек-то! Вот оно, что значит человек! В жисть
не был в присутствии такой важной персоны, чуть
не умер
со страху. Как вы думаете, Петр Иванович, кто он такой в рассуждении чина?
И тут настала каторга // Корёжскому крестьянину — // До нитки разорил! // А драл… как сам Шалашников! // Да тот
был прост; накинется //
Со всей воинской силою, // Подумаешь: убьет! // А деньги сунь, отвалится, // Ни дать ни взять раздувшийся // В собачьем ухе клещ. // У немца — хватка мертвая: // Пока
не пустит по миру, //
Не отойдя сосет!
Такая рожь богатая // В тот год у нас родилася, // Мы землю
не ленясь // Удобрили, ухолили, — // Трудненько
было пахарю, // Да весело жнее! // Снопами нагружала я // Телегу
со стропилами // И
пела, молодцы. // (Телега нагружается // Всегда с веселой песнею, // А сани с горькой думою: // Телега хлеб домой везет, // А сани — на базар!) // Вдруг стоны я услышала: // Ползком ползет Савелий-дед, // Бледнешенек как смерть: // «Прости, прости, Матренушка! — // И повалился в ноженьки. — // Мой грех — недоглядел!..»