Неточные совпадения
Долго ходили репетиторы и приготовляли меня
в пятый класс, потом я служил по различным ведомствам, проводя большую часть
дня совершенно праздно, и мне говорили, что это — умственный труд; моя деятельность
в сфере учебной и служебной не требовала ни напряжения ума, ни таланта, ни личных способностей, ни творческого подъема духа: она была машинной; а такой умственный труд я ставлю ниже физического, презираю его и не думаю, чтобы он хотя одну минуту мог служить оправданием праздной, беззаботной жизни, так как сам он не что иное, как обман, один из видов той же праздности.
Живя здесь, я реже попадался на глаза отцу и его гостям, и мне казалось, что если я живу не
в настоящей комнате и не каждый
день хожу
в дом обедать, то слова отца, что я живу у него на шее, звучат уже как будто не так обидно.
Так как она была высока ростом и хорошо сложена, то участие ее
в живых картинах считалось обязательным, и когда она изображала какую-нибудь фею или Славу, то лицо ее горело от стыда; но
в спектаклях она не участвовала, а заходила на репетиции только на минутку, по какому-нибудь
делу, и не шла
в зал.
—
В самом
деле, — сказала Ажогина тихо, подходя ко мне и пристально глядя
в лицо, —
в самом
деле, если это отвлекает вас от серьезных занятий, — она потянула из моих рук тетрадь, — то вы можете передать кому-нибудь другому. Не беспокойтесь, мой друг, идите себе с богом.
Я отправился к Должикову на другой
день,
в первом часу.
— Я от скуки каждый
день наблюдаю из окна, уж вы извините, — продолжала она, глядя
в газету, — и часто вижу вас и вашу сестру. У нее всегда такое доброе, сосредоточенное выражение.
— Да, да, мне говорил Благово, — живо обратился он ко мне, не подавая руки. — Но, послушайте, что же я могу вам дать? Какие у меня места? Странные вы люди, господа! — продолжал он громко и таким тоном, как будто делал мне выговор. — Ходит вас ко мне по двадцать человек
в день, вообразили, что у меня департамент! У меня линия, господá, у меня каторжные работы, мне нужны механики, слесаря, землекопы, столяры, колодезники, а ведь все вы можете только сидеть и писать, больше ничего! Все вы писатели!
В скоромные
дни в домах пахло борщом, а
в постные — осетриной, жаренной на подсолнечном масле.
При моем большом росте и крепком сложении мне приходилось есть вообще мало, и потому главным чувством моим
в течение
дня был голод, и потому, быть может, я отлично понимал, почему такое множество людей работает только для куска хлеба и может говорить только о харчах.
Но большую часть
дня я ничего не делал, а ходил по комнате, ожидая телеграмм, или сажал во флигеле мальчика, а сам уходил
в сад и гулял, пока мальчик не прибегал сказать, что стучит аппарат.
Мясо подавали очень редко, блюда всё были молочные, а
в среды и
в пятницы — постные, и
в эти
дни подавались к столу розовые тарелки, которые назывались постными.
Я вышел.
В самом
деле, у крыльца большого дома стояла городская извозчичья линейка. Приехала моя сестра, а с нею Анюта Благово и еще какой-то господин
в военном кителе. Подойдя ближе, я узнал военного: это был брат Анюты, доктор.
Он три
дня пробыл на своем участке и теперь приехал
в Дубечню на паровозе, а к нам со станции пришел пешком.
Это был превосходный мастер, случалось ему иногда зарабатывать до десяти рублей
в день, и если бы не это желание — во что бы то ни стало быть главным и называться подрядчиком, то у него, вероятно, водились бы хорошие деньги.
Сам он получал издельно, а мне и другим ребятам платил поденно, от семидесяти копеек до рубля
в день.
Окраска крыш, особенно с нашею олифой и краской, считалась очень выгодным
делом, и потому этою грубой, скучной работой не брезговали даже такие хорошие мастера, как Редька.
В коротких брючках, с тощими лиловыми ногами, он ходил по крыше, похожий на аиста, и я слышал, как, работая кистью, он тяжело вздыхал и говорил...
А мои знакомые при встречах со мною почему-то конфузились. Одни смотрели на меня как на чудака и шута, другим было жаль меня, третьи же не знали, как относиться ко мне, и понять их было трудно. Как-то
днем,
в одном из переулков около нашей Большой Дворянской, я встретил Анюту Благово. Я шел на работу и нес две длинных кисти и ведро с краской. Узнав меня, Анюта вспыхнула.
— А я к вам! — начал он, крепко, по-студенчески, пожимая мне руку. — Каждый
день слышу про вас и все собираюсь к вам потолковать, как говорится, по душам.
В городе страшная скука, нет ни одной живой души, не с кем слово сказать. Жарко, мать пречистая! — продолжал он, снимая китель и оставаясь
в одной шелковой рубахе. — Голубчик, позвольте с вами поговорить!
—
В чем же опасность? — спросил я. — Ведь прогресс —
в делах любви,
в исполнении нравственного закона. Если вы никого не порабощаете, никому не
в тягость, то какого вам нужно еще прогресса?
В августе Редька приказал нам собираться на линию.
Дня за два перед тем, как нас «погнали» за город, ко мне пришел отец. Он сел и не спеша, не глядя на меня, вытер свое красное лицо, потом достал из кармана наш городской «Вестник» и медленно, с ударением на каждом слове, прочел о том, что мой сверстник, сын управляющего конторою Государственного банка, назначен начальником отделения
в казенной палате.
Весь август непрерывно шли дожди, было сыро и холодно; с полей не свозили хлеба, и
в больших хозяйствах, где косили машинами, пшеница лежала не
в копнах, а
в кучах, и я помню, как эти печальные кучи с каждым
днем становились все темнее, и зерно прорастало
в них.
Голодные маляры едва не били его, обзывали жуликом, кровопийцей, Иудой-христопродавцем, а он, бедняга, вздыхал,
в отчаянии воздевал к небу руки и то и
дело ходил к госпоже Чепраковой за деньгами.
Наступила дождливая, грязная, темная осень. Наступила безработица, и я
дня по три сидел дома без
дела или же исполнял разные не малярные работы, например, таскал землю для черного наката, получая за это по двугривенному
в день. Доктор Благово уехал
в Петербург. Сестра не приходила ко мне. Редька лежал у себя дома больной, со
дня на
день ожидая смерти.
Быть может, оттого, что, ставши рабочим, я уже видел нашу городскую жизнь только с ее изнанки, почти каждый
день мне приходилось делать открытия, приводившие меня просто
в отчаяние.
В один
день можно было много сработать, и притом время бежало быстро, незаметно.
Дни проводил я
в этой тишине,
в церковных сумерках, а
в длинные вечера играл на бильярде или ходил
в театр на галерею
в своей новой триковой паре, которую я купил себе на заработанные деньги. У Ажогиных уже начались спектакли и концерты; декорации писал теперь один Редька. Он рассказывал мне содержание пьес и живых картин, какие ему приходилось видеть у Ажогиных, и я слушал его с завистью. Меня сильно тянуло на репетиции, но идти к Ажогиным я не решался.
— Комфорт и удобства обладают волшебною силой; они мало-помалу затягивают людей даже с сильною волей. Когда-то отец и я жили небогато и просто, а теперь видите как. Слыханное ли
дело, — сказала она, пожав плечами, — мы проживаем до двадцати тысяч
в год!
В провинции!
— Наше
дело — учиться и учиться, стараться накоплять возможно больше знаний, потому что серьезные общественные течения там, где знания, и счастье будущего человечества только
в знании. Пью за науку!
В первый
день Рождества мы обедали у Марии Викторовны и потом,
в продолжение всех праздников, ходили к ней почти каждый
день.
У меня с раннего детства остался страх перед жандармами, полицейскими, судейскими, и теперь меня томило беспокойство, будто я
в самом
деле был виноват
в чем-то.
Бойня находилась за кладбищем, и раньше я видел ее только издали. Это были три мрачных сарая, окруженные серым забором, от которых, когда дул с их стороны ветер, летом
в жаркие
дни несло удушливою вонью. Теперь, войдя во двор,
в потемках я не видел сараев; мне все попадались лошади и сани, пустые и уже нагруженные мясом; ходили люди с фонарями и отвратительно бранились. Бранились и Прокофий и Николка так же гадко, и
в воздухе стоял непрерывный гул от брани, кашля и лошадиного ржанья.
Поднимая и опуская свой страшный топор, он принимал картинные позы и всякий раз со свирепым выражением издавал звук «гек!», и я боялся, как бы
в самом
деле он не отрубил кому-нибудь голову или руку.
Его превосходительство Александр Павлович, справедливо полагая, что поведение ваше может служить соблазном, и находя, что тут одного убеждения с его стороны было бы недостаточно, а необходимо серьезное административное вмешательство, представил мне вот
в этом письме свои соображения относительно вас, которые я
разделяю.
Теперь мы виделись уже часто, раза по два
в день.
Она почти каждый
день после обеда приезжала на кладбище и, поджидая меня, читала надписи на крестах и памятниках; иногда входила
в церковь и, стоя возле меня, смотрела, как я работаю.
В первый год я буду приглядываться к
делу и привыкать, а на другой год уже сама стану работать по-настоящему, не щадя, как говорится, живота.
Раскрасневшись, волнуясь до слез и смеясь, она мечтала вслух о том, как она будет жить
в Дубечне и какая это будет интересная жизнь. А я завидовал ей. Март был уже близко,
дни становились все больше и больше, и
в яркие солнечные полдни капало с крыш и пахло весной; мне самому хотелось
в деревню.
Идя к ним, я угрюмо избегал встречных и глядел исподлобья, точно
в самом
деле был сектантом, а когда уходил от инженера домой, то стыдился своей сытости.
В темноте, под дождем, я почувствовал себя безнадежно одиноким, брошенным на произвол судьбы, почувствовал, как
в сравнении с этим моим одиночеством,
в сравнении со страданием, настоящим и с тем, которое мне еще предстояло
в жизни, мелки все мои
дела, желания и все то, что я до сих пор думал, говорил.
Малярной работы не было, я опять жил впроголодь, добывая себе по десять-двадцать копеек
в день, где придется, тяжелою, неприятною работой.
Дня через два она послала меня
в Дубечню, и я был несказанно рад этому. Когда я шел на вокзал и потом сидел
в вагоне, то смеялся без причины, и на меня смотрели как на пьяного. Шел снег, и был мороз по утрам, но дороги уже потемнели, и над ними, каркая, носились грачи.
Я стал рассказывать ей, как воспитывали меня и сестру и как
в самом
деле было мучительно и бестолково наше детство. Узнав, что еще так недавно меня бил отец, она вздрогнула и прижалась ко мне.
Мельница
в два постава работала
днем и ночью. Я помогал Степану, это мне нравилось, и когда он уходил куда-нибудь, я охотно оставался вместо него.
После теплой, ясной погоды наступила распутица; весь май шли дожди, было холодно. Шум мельничных колес и дождя располагал к лени и ко сну. Дрожал пол, пахло мукой, и это тоже нагоняло дремоту. Жена
в коротком полушубке,
в высоких, мужских калошах, показывалась раза два
в день и говорила всегда одно и то же...
Оттого, что мы встали очень рано и потом ничего не делали, этот
день казался очень длинным, самым длинным
в моей жизни. Перед вечером вернулся Степан, и я пошел домой,
в усадьбу.
Через минуту я уже был за воротами и шел
в город, чтобы объясниться с отцом. Было грязно, скользко, холодно.
В первый раз после свадьбы мне стало грустно, и
в мозгу моем, утомленном этим длинным серым
днем, промелькнула мысль, что, быть может, я живу не так, как надо. Я утомился, мало-помалу мною овладели слабодушие, лень, не хотелось двигаться, соображать, и, пройдя немного, я махнул рукой и вернулся назад.
Я увел его к себе
в сад и уложил там под деревом, и потом весь
день и всю ночь я и Маша по очереди сидели возле него.
— Гляди ты сюда! Гляди ты сюда! Привези ты мне только песку, пригоню тебе сразу десять человек, и
в два
дня будет готово. Гляди ты сюда!
Во время сенокоса у меня с непривычки болело все тело; сидя вечером на террасе со своими и разговаривая, я вдруг засыпал, и надо мною громко смеялись. Меня будили и усаживали за стол ужинать, меня одолевала дремота, и я, как
в забытьи, видел огни, лица, тарелки, слышал голоса и не понимал их. А вставши рано утром, тотчас же брался за косу или уходил на постройку и работал весь
день.
В первое время на нас смотрели как на людей глупых и простоватых, которые купили себе имение только потому, что некуда
девать денег.