Неточные совпадения
Чуждые люди, чуждая природа, жалкая культура — все это, брат,
не так легко, как гулять по Невскому в шубе, под ручку с Надеждой Федоровной
и мечтать о теплых краях.
Что же касается любви, то я должен тебе сказать, что жить с женщиной, которая читала Спенсера
и пошла для тебя на край света,
так же
не интересно, как с любой Анфисой или Акулиной.
— Ты веришь своему старичку агенту, для меня же его совет — бессмыслица. Твой старичок мог лицемерить, он мог упражняться в терпении
и при этом смотреть на нелюбимого человека, как на предмет, необходимый для его упражнений, но я еще
не пал
так низко; если мне захочется упражняться в терпении, то я куплю себе гимнастические гири или норовистую лошадь, но человека оставлю в покое.
—
Так…
Так вот видишь ли, какое мое положение. Жить с нею я
не могу: это выше сил моих. Пока я с тобой, я вот
и философствую
и улыбаюсь, но дома я совершенно падаю духом. Мне до
такой степени жутко, что если бы мне сказали, положим, что я обязан прожить с нею еще хоть один месяц, то я, кажется, пустил бы себе пулю в лоб.
И в то же время разойтись с ней нельзя. Она одинока, работать
не умеет, денег нет ни у меня, ни у нее… Куда она денется? К кому пойдет? Ничего
не придумаешь… Ну вот, скажи: что делать?
А то, что Лаевский был когда-то на филологическом факультете, выписывал теперь два толстых журнала, говорил часто
так умно, что только немногие его понимали, жил с интеллигентной женщиной — всего этого
не понимал Самойленко,
и это ему нравилось,
и он считал Лаевского выше себя
и уважал его.
— Но пойми, чудак, что это невозможно. Жениться без любви
так же подло
и недостойно человека, как служить обедню
не веруя.
Когда он вернулся домой, она, уже одетая
и причесанная, сидела у окна
и с озабоченным лицом пила кофе
и перелистывала книжку толстого журнала,
и он подумал, что питье кофе —
не такое уж замечательное событие, чтобы из-за него стоило делать озабоченное лицо,
и что напрасно она потратила время на модную прическу,
так как нравиться тут некому
и не для чего.
Если
так, то
не глупо ли толковать, честно это или нечестно, если даровитый
и полезный человек, например, музыкант или художник, чтобы бежать из плена, ломает стену
и обманывает своих тюремщиков?
— Этот суп похож вкусом на лакрицу, — сказал он, улыбаясь; он делал над собою усилия, чтобы казаться приветливым, но
не удержался
и сказал: — Никто у нас
не смотрит за хозяйством… Если уж ты
так больна или занята чтением, то, изволь, я займусь нашей кухней.
Он сознавал, что
такое чувство было бы оскорбительно даже в отношении собаки, но ему было досадно
не на себя, а на Надежду Федоровну за то, что она возбуждала в нем это чувство,
и он понимал, почему иногда любовники убивают своих любовниц.
— Обвинять человека в том, что он полюбил или разлюбил, это глупо, — убеждал он себя, лежа
и задирая ноги, чтобы надеть сапоги. — Любовь
и ненависть
не в нашей власти. Что же касается мужа, то я, быть может, косвенным образом был одною из причин его смерти, но опять-таки виноват ли я в том, что полюбил его жену, а жена — меня?
— Называть человека мерзавцем! — пробормотал Самойленко, брезгливо морщась. — Это до
такой степени нехорошо, что
и выразить тебе
не могу!
Во-первых, он научил жителей городка играть в винт; два года тому назад эта игра была здесь неизвестна, теперь же в винт играют от утра до поздней ночи все, даже женщины
и подростки; во-вторых, он научил обывателей пить пиво, которое тоже здесь
не было известно; ему же обыватели обязаны сведениями по части разных сортов водок,
так что с завязанными глазами они могут теперь отличить водку Кошелева от Смирнова номер двадцать один.
В качестве друга я журил его, зачем он много пьет, зачем живет
не по средствам
и делает долги, зачем ничего
не делает
и не читает, зачем он
так мало культурен
и мало знает, —
и в ответ на все мои вопросы он горько улыбался, вздыхал
и говорил: «Я неудачник, лишний человек», или: «Что вы хотите, батенька, от нас, осколков крепостничества?», или «Мы вырождаемся…» Или начинал нести длинную галиматью об Онегине, Печорине, байроновском Каине, Базарове, про которых говорил: «Это наши отцы по плоти
и духу».
Понимайте
так, мол, что
не он виноват в том, что казенные пакеты по неделям лежат нераспечатанными
и что сам он пьет
и других спаивает, а виноваты в этом Онегин, Печорин
и Тургенев, выдумавший неудачника
и лишнего человека.
— Это развращенный
и извращенный субъект, — продолжал зоолог, а дьякон, в ожидании смешных слов, впился ему в лицо. — Редко где можно встретить
такое ничтожество. Телом он вял, хил
и стар, а интеллектом ничем
не отличается от толстой купчихи, которая только жрет, пьет, спит на перине
и держит в любовниках своего кучера.
Я бы
не обратил внимания на его ничтожество, — продолжал он, выждав, когда дьякон перестал хохотать, — я бы прошел мимо него, если бы он
не был
так вреден
и опасен.
Он милый малый, душа-человек, он
так сердечно снисходит к человеческим слабостям; он сговорчив, податлив, покладист,
не горд, с ним
и выпить можно,
и посквернословить,
и посудачить…
Он Спенсера, конечно,
не читал, но как бывает мил, когда с легкой, небрежной иронией говорит про свою барыню: «Она читала Спенсера!»
И его слушают,
и никто
не хочет понять, что этот шарлатан
не имеет права
не только выражаться о Спенсере в
таком тоне, но даже целовать подошву Спенсера!
— Я
не знаю, Коля, чего ты добиваешься от него, — сказал Самойленко, глядя на зоолога уже
не со злобой, а виновато. — Он
такой же человек, как
и все. Конечно,
не без слабостей, но он стоит на уровне современных идей, служит, приносит пользу отечеству. Десять лет назад здесь служил агентом старичок, величайшего ума человек…
Так вот он говаривал…
Самойленко, с тех пор как уехал из Дерпта, в котором учился медицине, редко видел немцев
и не прочел ни одной немецкой книги, но, по его мнению, все зло в политике
и науке происходило от немцев. Откуда у него взялось
такое мнение, он
и сам
не мог сказать, но держался его крепко.
Она с радостью соображала, что в ее измене нет ничего страшного. В ее измене душа
не участвовала: она продолжала любить Лаевского,
и это видно из того, что она ревнует его, жалеет
и скучает, когда он
не бывает дома. Кирилин же оказался
так себе, грубоватым, хотя
и красивым, с ним все уже порвано
и больше ничего
не будет. Что было, то прошло, никому до этого нет дела, а если Лаевский узнает, то
не поверит.
— У нас в свете очень много предрассудков, — продолжала Надежда Федоровна, —
и живется
не так легко, как кажется.
—
Не понимаю я ваших колебаний. Продолжая быть обыкновенным дьяконом, который обязан служить только по праздникам, а в остальные дни почивать от дел, вы
и через десять лет останетесь все
таким же, какой вы теперь,
и прибавятся у вас разве только усы
и бородка, тогда как, вернувшись из экспедиции, через эти же десять лет вы будете другим человеком, вы обогатитесь сознанием, что вами кое-что сделано.
—
Не понимаю, за каким
таким чертом я еду с вами, — сказал Лаевский. — Как глупо
и пошло! Мне надо ехать на север, бежать, спасаться, а я почему-то еду на этот дурацкий пикник.
Первое впечатление у всех было
такое, как будто они никогда
не выберутся отсюда. Со всех сторон, куда ни посмотришь, громоздились
и надвигались горы,
и быстро, быстро со стороны духана
и темного кипариса набегала вечерняя тень,
и от этого узкая кривая долина Черной речки становилась уже, а горы выше. Слышно было, как ворчала река
и без умолку кричали цикады.
Лаевский знал, что его
не любит фон Корен,
и потому боялся его
и в его присутствии чувствовал себя
так, как будто всем было тесно
и за спиной стоял кто-то. Он ничего
не ответил, отошел в сторону
и пожалел, что поехал.
— Так-с! — сказал Кирилин; он молча постоял немного, подумал
и сказал: — Что ж? Подождем, когда вы будете в лучшем настроении, а пока смею вас уверить, я человек порядочный
и сомневаться в этом никому
не позволю. Мной играть нельзя! Adieu! [Прощайте! (франц.)]
Он был недурен собой, одевался по моде, держался просто, как благовоспитанный юноша, но Надежда Федоровна
не любила его за то, что была должна его отцу триста рублей; ей неприятно было также, что на пикник пригласили лавочника,
и было неприятно, что он подошел к ней именно в этот вечер, когда на душе у нее было
так чисто.
Ее разливали по тарелкам
и ели с тем священнодействием, с каким это делается только на пикниках;
и все находили, что уха очень вкусна
и что дома они никогда
не ели ничего
такого вкусного.
Как это водится на всех пикниках, теряясь в массе салфеток, свертков, ненужных, ползающих от ветра сальных бумаг,
не знали, где чей стакан
и где чей хлеб, проливали вино на ковер
и себе на колени, рассыпали соль,
и кругом было темно,
и костер горел уже
не так ярко,
и каждому было лень встать
и подложить хворосту.
Он работает, пойдет в экспедицию
и свернет себе там шею
не во имя любви к ближнему, а во имя
таких абстрактов, как человечество, будущие поколения, идеальная порода людей.
Я ценю его
и не отрицаю его значения; на
таких, как он, этот мир держится,
и если бы мир был предоставлен только одним нам, то мы, при всей своей доброте
и благих намерениях, сделали бы из него то же самое, что вот мухи из этой картины.
— Я рад, что ясно вижу свои недостатки
и сознаю их. Это поможет мне воскреснуть
и стать другим человеком. Голубчик мой, если б ты знал, как страстно, с какою тоской я жажду своего обновления.
И, клянусь тебе, я буду человеком! Буду!
Не знаю, вино ли во мне заговорило, или оно
так и есть на самом деле, но мне кажется, что я давно уже
не переживал
таких светлых, чистых минут, как сейчас у тебя.
— Итак, вы свободны, дорогая. Вы можете теперь высоко держать голову
и смело глядеть людям в глаза. Отныне бог
и люди благословят ваш союз с Иваном Андреичем. Это очаровательно. Я дрожу от радости,
не нахожу слов. Милая, я буду вашею свахой… Мы с Никодимом Александрычем
так любили вас, вы позволите нам благословить ваш законный, чистый союз? Когда, когда вы думаете венчаться?
Надежда Федоровна почувствовала в своей груди
такую теплоту, радость
и сострадание к себе, как будто в самом деле воскресла ее мать
и стояла перед ней. Она порывисто обняла Марью Константиновну
и прижалась лицом к ее плечу. Обе заплакали. Они сели на диван
и несколько минут всхлипывали,
не глядя друг на друга
и будучи
не в силах выговорить ни одного слова.
Идет дальше
и видит в траве гнездышко с яйцами; жрать ему уже
не хочется, сыт, но все-таки раскусывает яйцо, а другие вышвыривает из гнезда лапкой.
У лягушки, вероятно, какой-нибудь изъян в цветовой окраске, иначе бы он
не увидел ее,
и так далее.
— Хорошо. Между насекомоядными попадаются очень интересные субъекты. Например, крот. Про него говорят, что он полезен,
так как истребляет вредных насекомых. Рассказывают, что будто какой-то немец прислал императору Вильгельму Первому шубу из кротовых шкурок
и будто император приказал сделать ему выговор за то, что он истребил
такое множество полезных животных. А между тем крот в жестокости нисколько
не уступит твоему зверьку
и к тому же очень вреден,
так как страшно портит луга.
—
Такой, да
не такой, — обиделся дьякон, принимаясь за перо. — Ежели бы вы были
такой, то на вас почила бы благодать
и вы сами были бы архиереем, а ежели вы
не архиерей, то, значит,
не такой.
— Послушай, Александр Давидыч, последняя просьба! — горячо сказал фон Корен. — Когда ты будешь давать тому прохвосту деньги, то предложи ему условие: пусть уезжает вместе со своей барыней или же отошлет ее вперед, а иначе
не давай. Церемониться с ним нечего.
Так ему
и скажи, а если
не скажешь, то даю тебе честное слово, я пойду к нему в присутствие
и спущу его там с лестницы, а с тобою знаться
не буду.
Так и знай!
Лаевский тоже посмотрел в отметки
и похвалил. Закон божий, русский язык, поведение, пятерки
и четверки запрыгали в его глазах,
и все это вместе с привязавшейся к нему пятницей, с зачесанными височками Никодима Александрыча
и с красными щеками Кати представилось ему
такой необъятной, непобедимой скукой, что он едва
не вскрикнул с отчаяния
и спросил себя: «Неужели, неужели я
не уеду?»
В самом деле, чтобы уехать, ему нужно будет солгать Надежде Федоровне, кредиторам
и начальству; затем, чтобы добыть в Петербурге денег, придется солгать матери, сказать ей, что он уже разошелся с Надеждой Федоровной;
и мать
не даст ему больше пятисот рублей, — значит, он уже обманул доктора,
так как будет
не в состоянии в скором времени прислать ему денег.
«Прости, прости…» Против нее за столом сидел Ачмианов
и не отрывал от нее своих черных влюбленных глаз; ее волновали желания, она стыдилась себя
и боялась, что даже тоска
и печаль
не помешают ей уступить нечистой страсти,
не сегодня,
так завтра, —
и что она, как запойный пьяница, уже
не в силах остановиться.
«Кто бы это мог написать? — подумал он. — Конечно,
не Самойленко…
И не дьякон,
так как он
не знает, что я хочу уехать. Фон Корен разве?»
—
Не волнуйтесь, милая! — сказала ей Марья Константиновна, садясь рядом
и беря ее за руку. — Это пройдет. Мужчины
так же слабы, как
и мы, грешные. Вы оба теперь переживаете кризис… это
так понятно! Ну, милая, я жду ответа. Давайте поговорим.
— А вот
и я! — сказал он, улыбаясь: ему было мучительно стыдно,
и он чувствовал, что
и другим стыдно в его присутствии. — Бывают же
такие истории, — сказал он, садясь. — Сидел я
и вдруг, знаете ли, почувствовал страшную колющую боль в боку… невыносимую, нервы
не выдержали,
и…
и вышла
такая глупая штука. Наш нервный век, ничего
не поделаешь!
В десятом часу пошли гулять на бульвар. Надежда Федоровна, боясь, чтобы с нею
не заговорил Кирилин, все время старалась держаться около Марии Константиновны
и детей. Она ослабела от страха
и тоски
и, предчувствуя лихорадку, томилась
и еле передвигала ноги, но
не шла домой,
так как была уверена, что за нею пойдет Кирилин или Ачмианов, или оба вместе. Кирилин шел сзади, рядом с Никодимом Александрычем,
и напевал вполголоса...
Ведь было время, когда ни один мужчина
не разговаривал с нею
так, как Кирилин,
и сама она порвала это время, как нитку,
и погубила его безвозвратно — кто же виноват в этом?
— Отпустите меня сегодня, — сказала Надежда Федоровна
и не узнала своего голоса, до
такой степени он был жалобен
и тонок.