Истина не нужна была ему, и он не искал ее, его совесть, околдованная пороком и ложью, спала или молчала; он, как чужой или нанятый с другой планеты, но участвовал в общей жизни людей, был равнодушен к их страданиям, идеям, религиям, знаниям, исканиям, борьбе, он не
сказал людям ни одного доброго слова, не написал ни одной полезной, непошлой строчки, не сделал людям ни на один грош, а только ел их хлеб, пил их вино, увозил их жен, жил их мыслями и, чтобы оправдать свою презренную, паразитную жизнь перед ними и самим собой, всегда старался придавать себе такой вид, как будто он выше и лучше их.
Неточные совпадения
— Я отлично знаю, ты не можешь мне помочь, —
сказал он, — но говорю тебе, потому что для нашего брата неудачника и лишнего
человека все спасение в разговорах.
— Я тебе сейчас объясню, —
сказал Самойленко. — Лет восемь назад у нас тут был агентом старичок, величайшего ума
человек. Так вот он говаривал: в семейной жизни главное — терпение. Слышишь, Ваня? Не любовь, а терпение. Любовь продолжаться долго не может. Года два ты прожил в любви, а теперь, очевидно, твоя семейная жизнь вступила в тот период, когда ты, чтобы сохранить равновесие, так
сказать, должен пустить в ход все свое терпение…
— Женщина играет существенную роль в жизни каждого
человека, —
сказал дьякон. — Ничего не поделаешь.
— Я не знаю, Коля, чего ты добиваешься от него, —
сказал Самойленко, глядя на зоолога уже не со злобой, а виновато. — Он такой же
человек, как и все. Конечно, не без слабостей, но он стоит на уровне современных идей, служит, приносит пользу отечеству. Десять лет назад здесь служил агентом старичок, величайшего ума
человек… Так вот он говаривал…
— Если
людей топить и вешать, —
сказал Самойленко, — то к черту твою цивилизацию, к черту человечество! К черту! Вот что я тебе
скажу: ты ученейший, величайшего ума
человек и гордость отечества, но тебя немцы испортили. Да, немцы! Немцы!
— Ваши слова справедливы и логичны, —
сказал дьякон, — но леность моя находит себе извинение в обстоятельствах моей настоящей жизни. Сами знаете, неопределенность положения значительно способствует апатичному состоянию
людей. На время ли меня сюда прислали или навсегда, богу одному известно; я здесь живу в неизвестности, а дьяконица моя прозябает у отца и скучает. И, признаться, от жары мозги раскисли.
— Это была ошибка! Оставьте меня! —
сказала резко Надежда Федоровна, в этот прекрасный, чудесный вечер глядя на него со страхом и спрашивая себя в недоумении: неужели в самом деле была минута, когда этот
человек нравился ей и был близок?
— Так-с! —
сказал Кирилин; он молча постоял немного, подумал и
сказал: — Что ж? Подождем, когда вы будете в лучшем настроении, а пока смею вас уверить, я
человек порядочный и сомневаться в этом никому не позволю. Мной играть нельзя! Adieu! [Прощайте! (франц.)]
Лаевский почувствовал неловкость: в спину ему бил жар от костра, а в грудь и в лицо — ненависть фон Корена; эта ненависть порядочного, умного
человека, в которой таилась, вероятно, основательная причина, унижала его, ослабляла, и он, не будучи в силах противостоять ей,
сказал заискивающим тоном...
— Уф! — вздохнул Самойленко; он помолчал и спросил тихо: — Как-то на днях ты говорил, что таких
людей, как Лаевский, уничтожать надо…
Скажи мне, если бы того… положим, государство или общество поручило тебе уничтожить его, то ты бы… решился?
И затем, дорогая, вы вступили на стезю порока, забыв всякую стыдливость; другая в вашем положении укрылась бы от
людей, сидела бы дома запершись, и
люди видели бы ее только в храме божием, бледную, одетую во все черное, плачущую, и каждый бы в искреннем сокрушении
сказал: «Боже, это согрешивший ангел опять возвращается к тебе…» Но вы, милая, забыли всякую скромность, жили открыто, экстравагантно, точно гордились грехом, вы резвились, хохотали, и я, глядя на вас, дрожала от ужаса и боялась, чтобы гром небесный не поразил нашего дома в то время, когда вы сидите у нас.
— Положим даже, что ты прав… —
сказал в раздумье Самойленко. — Допустим… Но он молодой
человек, на чужой стороне… студент, мы тоже студенты, и, кроме нас, тут некому оказать ему поддержку.
— Между архиереями встречаются очень хорошие и даровитые
люди, —
сказал фон Корен. — Жаль только, что у многих из них есть слабость — воображать себя государственными мужами. Один занимается обрусением, другой критикует науки. Это не их дело. Они бы лучше почаще в консисторию заглядывали.
— Не знаю. Но этот закон до такой степени общ для всех народов и эпох, что, мне кажется, его следует признать органически связанным с
человеком. Он не выдуман, а есть и будет. Я не
скажу вам, что его увидят когда-нибудь под микроскопом, но органическая связь его уже доказывается очевидностью: серьезное страдание мозга и все так называемые душевные болезни выражаются прежде всего в извращении нравственного закона, насколько мне известно.
Он хотел извиниться перед Лаевским в шуточном тоне, пожурить его, успокоить и
сказать ему, что дуэль — остатки средневекового варварства, но что само провидение указало им на дуэль как на средство примирения: завтра оба они, прекраснейшие, величайшего ума
люди, обменявшись выстрелами, оценят благородство друг друга и сделаются друзьями.
Шешковский, толстый
человек с черной бородой, прислушался и
сказал...
— Вот что я должен вам
сказать, сударь мой, — начал он, внимательно рассматривая цветы на рубахе зоолога. — Это конфиденциально… Я правил дуэли не знаю, черт их побери совсем, и знать не желаю и рассуждаю не как секундант и всякая штука, а как
человек, и всё.
— Но мы все-таки настаиваем на примирении, —
сказал Шешковский виноватым голосом, как
человек, который вынужден вмешиваться в чужие дела; он покраснел, приложил руку к сердцу и продолжал: — Господа, мы не видим причинной связи между оскорблением и дуэлью.
— Твой бог и мой бог все равно, —
сказал Кербалай, не поняв его. — Бог у всех один, а только
люди разные. Которые русские, которые турки или которые английски — всяких
людей много, а бог один.
— Какие
люди! — говорил дьякон вполголоса, идя сзади. — Боже мой, какие
люди! Воистину десница божия насадила виноград сей! Господи, господи! Один победил тысячи, а другой тьмы. Николай Васильич, —
сказал он восторженно, — знайте, что сегодня вы победили величайшего из врагов человеческих — гордость!
Неточные совпадения
Городничий. Да я так только заметил вам. Насчет же внутреннего распоряжения и того, что называет в письме Андрей Иванович грешками, я ничего не могу
сказать. Да и странно говорить: нет
человека, который бы за собою не имел каких-нибудь грехов. Это уже так самим богом устроено, и волтерианцы напрасно против этого говорят.
Анна Андреевна. Ну,
скажите, пожалуйста: ну, не совестно ли вам? Я на вас одних полагалась, как на порядочного
человека: все вдруг выбежали, и вы туда ж за ними! и я вот ни от кого до сих пор толку не доберусь. Не стыдно ли вам? Я у вас крестила вашего Ванечку и Лизаньку, а вы вот как со мною поступили!
«Скучаешь, видно, дяденька?» // — Нет, тут статья особая, // Не скука тут — война! // И сам, и
люди вечером // Уйдут, а к Федосеичу // В каморку враг: поборемся! // Борюсь я десять лет. // Как выпьешь рюмку лишнюю, // Махорки как накуришься, // Как эта печь накалится // Да свечка нагорит — // Так тут устой… — // Я вспомнила // Про богатырство дедово: // «Ты, дядюшка, —
сказала я, — // Должно быть, богатырь».
Пришел в ряды последние, // Где были наши странники, // И ласково
сказал: // «Вы
люди чужестранные, // Что с вами он поделает?
«Тсс! тсс! —
сказал Утятин князь, // Как
человек, заметивший, // Что на тончайшей хитрости // Другого изловил. — // Какой такой господский срок? // Откудова ты взял его?» // И на бурмистра верного // Навел пытливо глаз.