Мужичок… Отец мой, правда, мужик был, а я вот в белой жилетке, желтых башмаках. Со свиным рылом в калашный ряд…
Только что вот богатый, денег много, а ежели подумать и разобраться, то мужик мужиком… (Перелистывает книгу.) Читал вот книгу и ничего не понял. Читал и заснул.
Лопахин. В прошлом году об эту пору уже снег шел, если припомните, а теперь тихо, солнечно.
Только что вот холодно… Градуса три мороза.
Неточные совпадения
Лопахин. Ваш брат,
вот Леонид Андреич, говорит про меня,
что я хам, я кулак, но это мне решительно все равно. Пускай говорит. Хотелось бы
только, чтобы вы мне верили по-прежнему, чтобы ваши удивительные, трогательные глаза глядели на меня, как прежде. Боже милосердный! Мой отец был крепостным у вашего деда и отца, но вы, собственно вы, сделали для меня когда-то так много,
что я забыл все и люблю вас, как родную… больше,
чем родную.
Лопахин. Вы будете брать с дачников самое малое по двадцать пять рублей в год за десятину, и если теперь же объявите, то, я ручаюсь
чем угодно, у вас до осени не останется ни одного свободного клочка, все разберут. Одним словом, поздравляю, вы спасены. Местоположение чудесное, река глубокая.
Только, конечно, нужно поубрать, почистить, например, скажем, снести все старые постройки,
вот этот дом, который уже никуда не годится, вырубить старый вишневый сад…
Все,
что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным,
только вот надо работать, помогать всеми силами тем, кто ищет истину.
Любовь Андреевна. А я
вот, должно быть, ниже любви. (В сильном беспокойстве.) Отчего нет Леонида?
Только бы знать: продано имение или нет? Несчастье представляется мне до такой степени невероятным,
что даже как-то не знаю,
что думать, теряюсь… Я могу сейчас крикнуть… могу глупость сделать. Спасите меня, Петя. Говорите же что-нибудь, говорите…
Оставь, оставь… Дай мне хоть двести тысяч, не возьму. Я свободный человек. И все,
что так высоко и дорого цените вы все, богатые и нищие, не имеет надо мной ни малейшей власти,
вот как пух, который носится по воздуху. Я могу обходиться без вас, я могу проходить мимо вас, я силен и горд. Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое
только возможно на земле, и я в первых рядах!
— Вот хоть бы сейчас. Говорил, это, говорил…
Только что вот уцепишься за что-нибудь — глядь, он опять, шельма, из рук выскочил!
— Где тебе жить в людях по своей воле, — продолжал он тоном презрения, —
только что вот куражишься! «Я да я!», а покажи кулак: «Батюшка, взмилуйся!», оторопел, тотчас и на попятный…
Грустно мне тогда, признаться, сделалось. «Что, думаю, ему в самом-то деле надо мною смеяться? Чем же я хуже других-прочих женихов,
только что вот несчастлив: невеста моя начальнику приглянулась. Так опять это вина не моя». Ну, потом вспомнил, что идти вечером с Раей повидаться, и повеселел.
— Как же мне еще извиняться? Я извиняюсь!
Только что вот не «выкнул», так это по забывчивости. Не на коленки же мне становиться… Извиняюсь и даже благодарю бога, что у тебя хватило ума это дело прекратить. Мне некогда по судам шляться… Век я не судился, судиться не буду и тебе не советую… вам то-есть…
— Оставь, батюшка: я с тобой не к смеху говорю, — сказал Петр, встряхивая волосами и смело встречая отцовский взгляд, — я говорю тебе толком: отпустишь на заработки — тебе лучше; и сам смекаешь,
только что вот на своем стоишь.
Неточные совпадения
—
Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде,
что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за
что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни
только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
— А ей-богу, так! Ведь у меня
что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж я бы за них
что ни дай взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь
только десяток, так
вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит,
что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так
вот происшествия! Но
только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Это просто выдумано
только для прикрытья, а дело
вот в
чем: он хочет увезти губернаторскую дочку.
— Нет, вы не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли
что, господа! Покамест
что, а мы
вот как сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит
только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии и в вистишку.