Неточные совпадения
«
Я смущал ваше спокойствие.
Я схожу со сцены. Не жалейте;
я так
люблю вас обоих, что очень счастлив своею решимостью. Прощайте».
Я хотела жить,
я хотела
любить, — боже! ведь это не грех, — за что же ты так наказываешь
меня?
— Маменька, прежде
я только не
любила вас; а со вчерашнего вечера
мне стало вас и жалко. У вас было много горя, и оттого вы стали такая.
Я прежде не говорила с вами, а теперь хочу говорить, только когда вы не будете сердиться. Поговорим тогда хорошенько, как прежде не говорили.
— Здесь морозно,
я не
люблю холода, — сказала Жюли: — надобно куда-нибудь отправиться.
—
Мне жаль вас, — сказала Верочка: —
я вижу искренность вашей любви (Верочка, это еще вовсе не любовь, это смесь разной гадости с разной дрянью, — любовь не то; не всякий тот
любит женщину, кому неприятно получить от нее отказ, — любовь вовсе не то, — но Верочка еще не знает этого, и растрогана), — вы хотите, чтобы
я не давала вам ответа — извольте. Но предупреждаю вас, что отсрочка ни к чему не поведет:
я никогда не дам вам другого ответа, кроме того, какой дала нынче.
А
я ему, сестрица, сказал, что вы у нас красавица, а он, сестрица, сказал: «ну, так что же?», а
я, сестрица, сказал: да ведь красавиц все
любят, а он сказал: «все глупые
любят», а
я сказал: а разве вы их не
любите? а он сказал: «
мне некогда».
«Однако же — однако же», — думает Верочка, — что такое «однако же»? — Наконец нашла, что такое это «однако же» — «однако же он держит себя так, как держал бы Серж, который тогда приезжал с доброю Жюли. Какой же он дикарь? Но почему же он так странно говорит о девушках, о том, что красавиц
любят глупые и — и — что такое «и» — нашла что такое «и» — и почему же он не хотел ничего слушать обо
мне, сказал, что это не любопытно?
— Да, она красавица, и
я очень
люблю ее.
— Она заметила, что
я не
люблю быть в дурном расположении духа, и шепнула
мне такую их тайну, что
я не могу видеть женщину без того, чтобы не прийти в дурное расположение, — и потому
я избегаю женщин.
— Все равно, как не осталось бы на свете ни одного бедного, если б исполнилось задушевное желание каждого бедного. Видите, как же не жалки женщины! Столько же жалки, как и бедные. Кому приятно видеть бедных? Вот точно так же неприятно
мне видеть женщин с той поры, как
я узнал их тайну. А она была
мне открыта моею ревнивою невестою в самый день обручения. До той поры
я очень
любил бывать в обществе женщин; после того, — как рукою сняло. Невеста вылечила.
— Зачем он считается женихом? — зачем! — одного
я не могу сказать вам,
мне тяжело. А другое могу сказать:
мне жаль его. Он так
любит меня. Вы скажете: надобно высказать ему прямо, что
я думаю о нашей свадьбе —
я говорила; он отвечает: не говорите, это убивает
меня, молчите.
— Он вас
любит? Так он на вас смотрит, как вот
я, или нет? Такой у него взгляд?
— Вы хотели сказать: но что ж это, если не любовь? Это пусть будет все равно. Но что это не любовь, вы сами скажете. Кого вы больше всех
любите? —
я говорю не про эту любовь, — но из родных, из подруг?
«Как это странно, — думает Верочка: — ведь
я сама все это передумала, перечувствовала, что он говорит и о бедных, и о женщинах, и о том, как надобно
любить, — откуда
я это взяла?
А вот он говорит, что его невеста растолковала всем, кто ее
любит, что это именно все так будет, как
мне казалось, и растолковала так понятно, что все они стали заботиться, чтоб это поскорее так было.
Она слышала слова «моя невеста», — «ваша невеста» — «
я ee очень
люблю» — «она красавица», — и успокоилась насчет волокитства со стороны учителя; и вторую кадриль уже могла вполне отдать хлопотам о закуске вроде ужина.
— «А, так это ты, та Верочка, которая
меня полюбила?» — «Да,
я вас очень
люблю.
— Так, так, Верочка. Всякий пусть охраняет свою независимость всеми силами, от всякого, как бы ни
любил его, как бы ни верил ему. Удастся тебе то, что ты говоришь, или нет, не знаю, но это почти все равно: кто решился на это, тот уже почти оградил себя: он уже чувствует, что может обойтись сам собою, отказаться от чужой опоры, если нужно, и этого чувства уже почти довольно. А ведь какие мы смешные люди, Верочка! ты говоришь: «не хочу жить на твой счет», а
я тебя хвалю за это. Кто же так говорит, Верочка?
Знаешь, мой милый, об чем бы
я тебя просила: обращайся со
мною всегда так, как обращался до сих пор; ведь это не мешало же тебе
любить меня, ведь все-таки мы с тобою были друг другу ближе всех.
—
Я?
я никого, кроме себя, не
люблю, Вера Павловна.
— Не замечал что-то. Впрочем, спросим у него: ты
любил, что ли,
меня, Дмитрий?
— Ну, когда так, Александр Матвеич,
я не буду запрещать ему видеться с вами, и сама буду
любить вас.
Но
я могу сказать в вашу честь еще одно: из всех людей, которых
я не
люблю и с которыми не желал бы иметь дела,
я все-таки охотнее буду иметь дело с вами, чем с другими.
— Да она еще какое слово сказала: ежели, говорит,
я не хочу, чтобы другие
меня в безобразии видели, так мужа-то
я больше
люблю, значит, к нему-то и вовсе не приходится не умывшись на глаза лезть.
— Маменька, чего вы от
меня хотите?
Я не могу
любить вас.
— Поцелуй
меня, Верочка, мы вместе огорчены. Ведь твоя мать говорила правду.
Я не
люблю твою мать, но она
мне нужна.
— Да, Верочка, после так не будет. Когда добрые будут сильны,
мне не нужны будут злые, Это скоро будет, Верочка. Тогда злые увидят, что им нельзя быть злыми; и те злые, которые были людьми, станут добрыми: ведь они были злыми только потому, что им вредно было быть добрыми, а ведь они знают, что добро лучше зла, они полюбят его, когда можно будет
любить его без вреда.
Но ведь мы с ним друг друга очень
любим, и ему всего приятнее делать то, что для
меня приятно, все равно, как и
мне для него.
— Настасья Борисовна,
я имела такие разговоры, какой вы хотите начать. И той, которая говорит, и той, которая слушает, — обеим тяжело.
Я вас буду уважать не меньше, скорее больше прежнего, когда знаю теперь, что вы иного перенесли, но
я понимаю все, и не слышав. Не будем говорить об этом: передо
мною не нужно объясняться. У
меня самой много лет прошло тоже в больших огорчениях;
я стараюсь не думать о них и не
люблю говорить о них, — это тяжело.
— «
Я, говорит, вас прогоню, перестаньте,
я вам говорил, что не
люблю этого.
Ведь
я в мастерской сколько вожусь с детьми, и
меня все
любят, и старухи не скажут, чтобы
я не учила их самому хорошему.
Это все равно, как если, когда замечтаешься, сидя одна, просто думаешь: «Ах, как
я его
люблю», так ведь тут уж ни тревоги, ни боли никакой нет в этой приятности, а так ровно, тихо чувствуешь, так вот то же самое, только в тысячу раз сильнее, когда этот любимый человек на тебя любуется; и как это спокойно чувствуешь, а не то, что сердце стучит, нет, это уж тревога была бы, этого не чувствуешь, а только оно как-то ровнее, и с приятностью, и так мягко бьется, и грудь шире становится, дышится легче, вот это так, это самое верное: дышать очень легко.
— Какой ты добрый, ты все по-прежнему
любишь меня.
Идиллия нынче не в моде, и
я сам вовсе не
люблю ее, то есть лично
я не
люблю, как не
люблю гуляний, не
люблю спаржи, — мало ли, до чего
я не охотник? ведь нельзя же одному человеку
любить все блюда, все способы развлечений; но
я знаю, что эти вещи, которые не по моему личному вкусу, очень хорошие вещи, что они по вкусу, или были бы по вкусу, гораздо большему числу людей, чем те, которые, подобно
мне, предпочитают гулянью — шахматную игру, спарже — кислую капусту с конопляным маслом;
я знаю даже, что у большинства, которое не разделяет моего вкуса к шахматной игре, и радо было бы не разделять моего вкуса к кислой капусте с конопляным маслом, что у него вкусы не хуже моих, и потому
я говорю: пусть будет на свете как можно больше гуляний, и пусть почти совершенно исчезнет из света, останется только античною редкостью для немногих, подобных
мне чудаков, кислая капуста с конопляным маслом!
Как
я его
люблю: он выводит
меня из подвала».
Люблю ли
я его такою любовью, какая нужна
мне?
— Да, ласкай
меня, спаси
меня!
мне снился гадкий сон,
мне снилось, что
я не
люблю тебя.
— Милая моя, кого же ты
любишь, как не
меня? Нет, это пустой, смешной сон!
Ласкай
меня, мой миленький, ласкай
меня,
я хочу
любить тебя,
мне нужно
любить!
Я буду
любить тебя, как еще не
любила!
Комната Веры Павловны стоит пустая. Вера Павловна, уж не скрываясь от Маши, поселилась в комнате мужа. «Какой он нежный, какой он ласковый, мой милый, и
я могла вздумать, что не
люблю тебя? Какая
я смешная!»
— Милый мой, зачем ты целуешь мои руки? ведь
я этого не
люблю.
«И почему ему скучно отдавать
мне много времени? Ведь
я знаю, что это ему стоит усилия. Неужели оттого, что он серьезный и ученый человек? Но ведь Кирсанов., нет, нет, он добрый, добрый, он все для
меня сделал, все готов с радостью для
меня сделать! Кто может так
любить меня, как он? И
я его
люблю, и
я готова на все для него…»
— Тогда, действительно, они будут
мне приятны.
Я и так
люблю их, но тогда
мне приятнее будет иметь их. Но, Верочка, ты была задумчива, ты думала о своем сне. Позволишь ли ты
мне просить тебя, чтоб ты побольше рассказала
мне об этом сне, который так напугал тебя?
— Изволь, мой милый.
Мне снялось, что
я скучаю оттого, что не поехала в оперу, что
я думаю о ней, о Бозио; ко
мне пришла какая-то женщина, которую
я сначала приняла за Бозио и которая все пряталась от
меня; она заставила
меня читать мой дневник; там было написано все только о том, как мы с тобою
любим друг друга, а когда она дотрогивалась рукою до страниц, на них показывались новые слова, говорившие, что
я не
люблю тебя.
Почему, например, когда они, возвращаясь от Мерцаловых, условливались на другой день ехать в оперу на «Пуритан» и когда Вера Павловна сказала мужу: «Миленький мой, ты не
любишь этой оперы, ты будешь скучать,
я поеду с Александром Матвеичем: ведь ему всякая опера наслажденье; кажется, если бы
я или ты написали оперу, он и ту стал бы слушать», почему Кирсанов не поддержал мнения Веры Павловны, не сказал, что «в самом деле, Дмитрий,
я не возьму тебе билета», почему это?
То, что «миленький» все-таки едет, это, конечно, не возбуждает вопроса: ведь он повсюду провожает жену с той поры, как она раз его попросила: «отдавай
мне больше времени», с той поры никогда не забыл этого, стало быть, ничего, что он едет, это значит все только одно и то же, что он добрый и что его надобно
любить, все так, но ведь Кирсанов не знает этой причины, почему ж он не поддержал мнения Веры Павловны?
—
Я не хочу обижать тебя, мой милый,
я хочу
любить тебя.
В этих отрывочных словах, повторявшихся по многу раз с обыкновенными легкими вариациями повторений, прошло много времени, одинаково тяжелого и для Лопухова, и для Веры Павловны. Но, постепенно успокоиваясь, Вера Павловна стала, наконец, дышать легче. Она обнимала мужа крепко, крепко и твердила: «
Я хочу
любить тебя, мой милый, тебя одного, не хочу
любить никого, кроме тебя».
— Нет, мой милый,
я хочу
любить тебя и не хочу, не хочу обижать тебя.