Неточные совпадения
—
Так вот оно, штука-то теперь
и понятна, а то никак
не могли сообразить, — сказал полицейский чиновник.
Но остался в результате истории элемент, с которым были согласны
и побежденные, именно, что если
и не пошалил, а застрелился, то все-таки дурак.
«Нет, это
не так, я
не успела прочесть, в письме вовсе нет этого!»
И она опять подняла руку с письмом.
Она взглянула на него
так нежно, но твердыми шагами ушла в свою комнату
и ни разу
не оглянулась на него уходя.
Читатель
не ограничивается
такими легкими заключениями, — ведь у мужчины мыслительная способность
и от природы сильнее, да
и развита гораздо больше, чем у женщины; он говорит, — читательница тоже, вероятно, думает это, но
не считает нужным говорить,
и потому я
не имею основания спорить с нею, — читатель говорит: «я знаю, что этот застрелившийся господин
не застрелился».
Я рассказываю тебе еще первую свою повесть, ты еще
не приобрела себе суждения, одарен ли автор художественным талантом (ведь у тебя
так много писателей, которым ты присвоила художественный талант), моя подпись еще
не заманила бы тебя,
и я должен был забросить тебе удочку с приманкой эффектности.
Однажды, — Вера Павловна была еще тогда маленькая; при взрослой дочери Марья Алексевна
не стала бы делать этого, а тогда почему было
не сделать? ребенок ведь
не понимает!
и точно, сама Верочка
не поняла бы, да, спасибо, кухарка растолковала очень вразумительно; да
и кухарка
не стала бы толковать, потому что дитяти этого знать
не следует, но
так уже случилось, что душа
не стерпела после одной из сильных потасовок от Марьи Алексевны за гульбу с любовником (впрочем, глаз у Матрены был всегда подбитый,
не от Марьи Алексевны, а от любовника, — а это
и хорошо, потому что кухарка с подбитым глазом дешевле!).
Так с неделю гостила знакомая,
и все было тихо в доме: Марья Алексевна всю неделю
не подходила к шкапчику (где стоял графин с водкой), ключ от которого никому
не давала,
и не била Матрену,
и не била Верочку,
и не ругалась громко.
Впрочем,
такой случай только один
и был; а другие бывали разные, но
не так много.
Конечно, дело понятное
и не для
таких бывалых людей, как Марья Алексевна с мужем.
Только
и сказала Марья Алексевна, больше
не бранила дочь, а это какая же брань? Марья Алексевна только вот уж
так и говорила с Верочкою, а браниться на нее давно перестала,
и бить ни разу
не била с той поры, как прошел слух про начальника отделения.
— Счастлив твой бог! — однако
не утерпела Марья Алексевна, рванула дочь за волосы, — только раз,
и то слегка. — Ну, пальцем
не трону, только завтра чтоб была весела! Ночь спи, дура!
Не вздумай плакать. Смотри, если увижу завтра, что бледна или глаза заплаканы! Спущала до сих пор…
не спущу.
Не пожалею смазливой-то рожи, уж заодно пропадать будет,
так хоть дам себя знать.
— Знаю: коли
не о свадьбе,
так известно о чем. Да
не на таковских напал. Мы его в бараний рог согнем. В мешке в церковь привезу, за виски вокруг налоя обведу, да еще рад будет. Ну, да нечего с тобой много говорить,
и так лишнее наговорила: девушкам
не следует этого знать, это материно дело. А девушка должна слушаться, она еще ничего
не понимает.
Так будешь с ним говорить, как я тебе велю?
Чай, наполовину налитый густыми, вкусными сливками, разбудил аппетит. Верочка приподнялась на локоть
и стала пить. — «Как вкусен чай, когда он свежий, густой
и когда в нем много сахару
и сливок! Чрезвычайно вкусен! Вовсе
не похож на тот спитой, с одним кусочком сахару, который даже противен. Когда у меня будут свои деньги, я всегда буду пить
такой чай, как этот».
Ты, Верочка, ученая, а я неученая, да я знаю все, что у вас в книгах написано; там
и то написано, что
не надо
так делать, как со мною сделали.
Ну, меня
и взяла злость: а когда, говорю, по — вашему я
не честная,
так я
и буду
такая!
— Мсье Сторешни́к! — Сторешников возликовал: француженка обращалась к нему в третий раз во время ужина: — мсье Сторешни́к! вы позвольте мне
так называть вас, это приятнее звучит
и легче выговаривается, — я
не думала, что я буду одна дама в вашем обществе; я надеялась увидеть здесь Адель, — это было бы приятно, я ее
так редко ежу.
Но женщина, которая столько жила, как я, —
и как жила, мсье Сторешни́к! я теперь святая, схимница перед тем, что была, —
такая женщина
не может сохранить бюста!
— Да, — сказал статский, лениво потягиваясь: — ты прихвастнул, Сторешников; у вас дело еще
не кончено, а ты уж наговорил, что живешь с нею, даже разошелся с Аделью для лучшего заверения нас. Да, ты описывал нам очень хорошо, но описывал то, чего еще
не видал; впрочем, это ничего;
не за неделю до нынешнего дня,
так через неделю после нынешнего дня, — это все равно.
И ты
не разочаруешься в описаниях, которые делал по воображению; найдешь даже лучше, чем думаешь. Я рассматривал: останешься доволен.
— Гнусные люди! гадкие люди! я была два года уличною женщиной в Париже, я полгода жила в доме, где собирались воры, я
и там
не встречала троих
таких низких людей вместе!
— Ну, Вера, хорошо. Глаза
не заплаканы. Видно, поняла, что мать говорит правду, а то все на дыбы подымалась, — Верочка сделала нетерпеливое движение, — ну, хорошо,
не стану говорить,
не расстраивайся. А я вчера
так и заснула у тебя в комнате, может, наговорила чего лишнего. Я вчера
не в своем виде была. Ты
не верь тому, что я с пьяных-то глаз наговорила, — слышишь?
не верь.
Он опять похлопал глазами. Она уже обернулась к нотам
и продолжала «Тройку». Жаль, что
не было знатоков: любопытно было послушать: верно,
не часто им случалось слушать пение с
таким чувством; даже уж слишком много было чувства,
не артистично.
— Маменька, прежде я только
не любила вас; а со вчерашнего вечера мне стало вас
и жалко. У вас было много горя,
и оттого вы стали
такая. Я прежде
не говорила с вами, а теперь хочу говорить, только когда вы
не будете сердиться. Поговорим тогда хорошенько, как прежде
не говорили.
Впрочем, уж
такая была его судьба, что пришлось бы ему ехать, хотя бы матерью Верочки был кардинал Меццофанти;
и он
не роптал на судьбу, а ездил повсюду, при Жюли, вроде наперсницы корнелевской героини.
— А под каким же предлогом мы приехали? фи, какая гадкая лестница!
Таких я
и в Париже
не знала.
Матрена в первый раз в жизни устыдилась своей разбитой скулы, узрев мундир Сержа
и в особенности великолепие Жюли:
такой важной дамы она еще никогда
не видывала лицом к лицу.
— Да, могу благодарить моего создателя, — сказала Марья Алексевна: — у Верочки большой талант учить на фортепьянах,
и я за счастье почту, что она вхожа будет в
такой дом; только учительница-то моя
не совсем здорова, — Марья Алексевна говорила особенно громко, чтобы Верочка услышала
и поняла появление перемирия, а сама, при всем благоговении,
так и впилась глазами в гостей: —
не знаю, в силах ли будет выйти
и показать вам пробу свою на фортепьянах. — Верочка, друг мой, можешь ты выйти, или нет?
— Да, ваша мать
не была его сообщницею
и теперь очень раздражена против него. Но я хорошо знаю
таких людей, как ваша мать. У них никакие чувства
не удержатся долго против денежных расчетов; она скоро опять примется ловить жениха,
и чем это может кончиться, бог знает; во всяком случае, вам будет очень тяжело. На первое время она оставит вас в покое; но я вам говорю, что это будет
не надолго. Что вам теперь делать? Есть у вас родные в Петербурге?
Жюли протянула руку, но Верочка бросилась к ней на шею,
и целовала,
и плакала,
и опять целовала, А Жюли
и подавно
не выдержала, — ведь она
не была
так воздержана на слезы, как Верочка, да
и очень ей трогательна была радость
и гордость, что она делает благородное дело; она пришла в экстаз, говорила, говорила, все со слезами
и поцелуями,
и заключила восклицанием...
План Сторешникова был
не так человекоубийствен, как предположила Марья Алексевна: она, по своей манере, дала делу слишком грубую форму, но сущность дела отгадала, Сторешников думал попозже вечером завезти своих дам в ресторан, где собирался ужин; разумеется, они все замерзли
и проголодались, надобно погреться
и выпить чаю; он всыплет опиуму в чашку или рюмку Марье Алексевне...
В
таком случае, — продолжает Жюли все тем же длинным, длинным тоном официальных записок, — она отправит письмо на двух условиях — «вы можете принять или
не принять их, — вы принимаете их, — я отправляю письмо; вы отвергаете их, — я жгу письмо»,
и т. д., все в этой же бесконечной манере, вытягивающей душу из спасаемого.
Марья Алексевна, конечно, уже
не претендовала на отказ Верочки от катанья, когда увидела, что Мишка — дурак вовсе
не такой дурак, а чуть было даже
не поддел ее. Верочка была оставлена в покое
и на другое утро без всякой помехи отправилась в Гостиный двор.
Она в ярких красках описывала положение актрис, танцовщиц, которые
не подчиняются мужчинам в любви, а господствуют над ними: «это самое лучшее положение в свете для женщины, кроме того положения, когда к
такой же независимости
и власти еще присоединяется со стороны общества формальное признание законности
такого положения, то есть, когда муж относится к жене как поклонник актрисы к актрисе».
Я хочу делать только то, чего буду хотеть,
и пусть другие делают
так же; я
не хочу ни от кого требовать ничего, я хочу
не стеснять ничьей свободы
и сама хочу быть свободна.
Я
и сама бы
так чувствовала, если б
не была развращена.
Самолюбие было раздражено вместе с сладострастием. Но оно было затронуто
и с другой стороны: «она едва ли пойдет за вас» — как?
не пойдет за него, при
таком мундире
и доме? нет, врешь, француженка, пойдет! вот пойдет же, пойдет!
А ко всему этому прибавлялось, что ведь Сторешников
не смел показаться к Верочке в прежней роли, а между тем
так и тянет посмотреть на нее.
— Ну, молодец девка моя Вера, — говорила мужу Марья Алексевна, удивленная
таким быстрым оборотом дела: — гляди — ко, как она забрала молодца-то в руки! А я думала, думала,
не знала, как
и ум приложить! думала, много хлопот мне будет опять его заманить, думала, испорчено все дело, а она, моя голубушка,
не портила, а к доброму концу вела, — знала, как надо поступать. Ну, хитра, нечего сказать.
— Что ты говоришь, Вера? — закричал Павел Константиныч; дело было
так ясно, что
и он мог кричать,
не осведомившись у жены, как ему поступать.
— Мы это чувствуем, ваше превосходительство,
и Верочка чувствует. Она
так к сказала: я
не смею, говорит, прогневать их превосходительство.
—
Так было, ваше превосходительство, что Михаил Иванович выразили свое намерение моей жене, а жена сказала им, что я вам, Михаил Иванович, ничего
не скажу до завтрего утра, а мы с женою были намерены, ваше превосходительство, явиться к вам
и доложить обо всем, потому что как в теперешнее позднее время
не осмеливались тревожить ваше превосходительство. А когда Михаил Иванович ушли, мы сказали Верочке,
и она говорит: я с вами, папенька
и маменька, совершенно согласна, что нам об этом думать
не следует.
— Попросить ко мне Михаила Ивановича, — или нет, лучше я сама пойду к нему. — Она побоялась, что посланница передаст лакею сына, а лакей сыну содержание известий, сообщенных управляющим,
и букет выдохнется,
не так шибнет сыну в нос от ее слов.
— Я
не знаю, что
и подумать, maman; вы
так странно…
Обстоятельства были
так трудны, что Марья Алексевна только махнула рукою. То же самое случилось
и с Наполеоном после Ватерлооской битвы, когда маршал Груши оказался глуп, как Павел Константиныч, а Лафайет стал буянить, как Верочка: Наполеон тоже бился, бился, совершал чудеса искусства, —
и остался
не при чем,
и мог только махнуть рукой
и сказать: отрекаюсь от всего, делай, кто хочет, что хочет
и с собою,
и со мною.
— Вера Павловна! я жестоко оскорбил вас, я виноват, достоин казни, но
не могу перенести вашего отказа… —
и так дальше,
и так дальше.
— Но если
так, я прошу у вас одной пощады: вы теперь еще слишком живо чувствуете, как я оскорбил вас…
не давайте мне теперь ответа, оставьте мне время заслужить ваше прощение! Я кажусь вам низок, подл, но посмотрите, быть может, я исправлюсь, я употреблю все силы на то, чтоб исправиться! Помогите мне,
не отталкивайте меня теперь, дайте мне время, я буду во всем слушаться вас! Вы увидите, как я покорен; быть может, вы увидите во мне
и что-нибудь хорошее, дайте мне время.
Марья Алексевна вошла в комнату
и в порыве чувства хотела благословить милых детей без формальности, то есть без Павла Константиныча, потом позвать его
и благословить парадно. Сторешников разбил половину ее радости, объяснив ей с поцелуями, что Вера Павловна, хотя
и не согласилась, но
и не отказала, а отложила ответ. Плохо, но все-таки хорошо сравнительно с тем, что было.
Что она медлит ответом, это понятно для Марьи Алексевны: она хочет совершенно вышколить жениха,
так чтоб он без нее дохнуть
не смел,
и вынудить покорность у Анны Петровны.
По всей вероятности, негодная Верка
не хочет выходить замуж, — это даже несомненно, — здравый смысл был слишком силен в Марье Алексевне, чтобы обольститься хитрыми ее же собственными раздумьями о Верочке, как о тонкой интриганке; но эта девчонка устраивает все
так, что если выйдет (а чорт ее знает, что у ней на уме, может быть,
и это!), то действительно уже будет полной госпожей
и над мужем,
и над его матерью,
и над домом, — что ж остается?
Было перемирие, было спокойствие, но с каждым днем могла разразиться гроза,
и у Верочки замирало сердце от тяжелого ожидания —
не нынче,
так завтра или Михаил Иваныч, или Марья Алексевна приступят с требованием согласия, — ведь
не век же они будут терпеть.