Неточные совпадения
— Что же такое, Иван Афанасьевич? —
спросил буфетчик.
— Вы называете меня фантазеркою,
спрашиваете, чего же я хочу от жизни?
А чего я хочу теперь, вы
спрашиваете? — ну да, я этого не знаю.
Часа два продолжалась сцена. Марья Алексевна бесилась, двадцать раз начинала кричать и сжимала кулаки, но Верочка говорила: «не вставайте, или я уйду». Бились, бились, ничего не могли сделать. Покончилось тем, что вошла Матрена и
спросила, подавать ли обед — пирог уже перестоялся.
— Не
спросив мнения матери?
— Ну, чтоб —
спросила Марья Алексевна входящего мужа.
Случай, с которого стала устраиваться ее жизнь хорошо, был такого рода. Надобно стало готовить в гимназию маленького брата Верочки. Отец стал
спрашивать у сослуживцев дешевого учителя. Один из сослуживцев рекомендовал ему медицинского студента Лопухова.
Жених почувствовал, что левою рукою, неизвестно зачем, перебирает вторую и третью сверху пуговицы своего виц-мундира, ну, если дело дошло до пуговиц, значит, уже нет иного спасения, как поскорее допивать стакан, чтобы
спросить у Марьи Алексевны другой.
— А что, Дмитрий Сергеич, я хочу у вас
спросить: прошлого французского короля отец, того короля, на место которого нынешний Наполеон сел, велел в папскую веру креститься?
— Это я так, по любопытству
спросила, Дмитрий Сергеич, как я женщина неученая, а знать интересно. А много вы ремизов-то списали, Дмитрий Сергеич!
Через два дня в «Полицейских ведомостях» было напечатано объявление, что «благородная девица, говорящая по — французски и по — немецки и проч., ищет места гувернантки и что
спросить о ней можно у чиновника такого-то, в Коломне, в NN улице, в доме NN».
Кирсанов и не подумал
спросить, хороша ли собою девушка, Лопухов и не подумал упомянуть об этом.
— Если смею
спросить, Марья Алексевна, вы какое вино кушаете?
Павел Константиныч, человек необразованный, тотчас после последнего блюда пошел прилечь, как всегда, Дмитрий Сергеич пил медленно; выпив чашку,
спросил другую.
— Ах, еще
спрашивает, кто сказал. Да не ты ли сам толковал все об этом? А в твоих книгах? в них целая половина об этом написана.
Теперь третье, — ах, мой милый, я и забыла
спросить об этом...
Вы имеете право
спрашивать друг друга о чем-нибудь?
— Конечно, можешь. Возьмусь ли и за это, — другой вопрос. Если я отказываюсь, ты не можешь претендовать, не можешь и
спрашивать, почему я отказываюсь. Но
спросить, не соглашусь ли я оказать тебе эту услугу, —
спросить об этом ты можешь.
— Прекрасно. Но ведь за чаем я еще не знал этого, а войти в твою комнату не могу. Как же я
спрошу?
— Ну, конечно, когда: когда я
спросила, правда ли, что можно сделать, чтобы людям хорошо было жить.
— Ах, мой милый, ты сам знаешь, почему — зачем же у меня
спрашиваешь? Не
спрашивай так, мой миленький.
— Да, мой друг, это правда: не следует так
спрашивать. Это дурно. Я стану
спрашивать только тогда, когда в самом деле не знаю, что ты хочешь сказать. А ты хотела сказать, что ни у кого не следует целовать руки.
— Не замечал что-то. Впрочем,
спросим у него: ты любил, что ли, меня, Дмитрий?
— Данилыч, а ведь я ее
спросила про ихнее заведенье. Вы, говорю, не рассердитесь, что я вас
спрошу: вы какой веры будете? — Обыкновенно какой, русской, говорит. — А супружник ваш? — Тоже, говорит, русской. — А секты никакой не изволите содержать? — Никакой, говорит: а вам почему так вздумалось? — Да вот почему, сударыня, барыней ли, барышней ли, не знаю, как вас назвать: вы с муженьком-то живете ли? — засмеялась; живем, говорит.
Жюли и Верочка опять покричали, опять посолидничали, при прощанье стали вовсе солидны, и Жюли вздумала
спросить, — прежде не случилось вздумать, — зачем Верочка заводит мастерскую? ведь если она думает о деньгах, то гораздо легче ей сделаться актрисою, даже певицею: у нее такой сильный голос; по этому случаю опять уселись.
— Да, конечно, я понимаю, к чему вы
спрашиваете, — говорит Серж, — но оставим этот предмет, обратимся к другой стороне их мыслей. Они также заботились о детях.
— А кусок хлеба был обеспечен их детям? —
спрашивает Алексей Петрович.
У вас, Вера Павловна, злая и дурная мать; а позвольте вас
спросить, сударыня, о чем эта мать заботилась? о куске хлеба: это по — вашему, по — ученому, реальная, истинная, человеческая забота, не правда ли?
Вы слышали ругательства, вы видели дурные дела и низости; а позвольте вас
спросить, какую цель они имели? пустую, вздорную?
— Эх из тебя и слова-то нейдут. Хорошо им жить? —
спрашиваю.
— Нейдут из тебя слова-то. Хорошо им жить? —
спрашиваю; хороши они? —
спрашиваю; такой хотела бы быть, как они? — Молчишь! рыло-то воротишь! — Слушай же ты, Верка, что я скажу. Ты ученая — на мои воровские деньги учена. Ты об добром думаешь, а как бы я не злая была, так бы ты и не знала, что такое добром называется. Понимаешь? Все от меня, моя ты дочь, понимаешь? Я тебе мать.
Кирсанов начал расточать уверения, что нисколько, и тем окончательно выказал, что дуется. Потом ему, должно быть, стало стыдно, он сделался прост, хорош, как следует. Лопухов, воспользовавшись тем, что человек пришел в рассудок,
спросил опять...
Спросите обо мне у хозяина и других, кому вы особенно верите из этой компании», встал и ушел в другую комнату.
Он хочет, чтобы вы
спросили, заслуживает ли он доверия, — безусловно, и заслуживает ли он внимания, — он поважнее всех нас здесь, взятых вместе», сказал Кирсанов, другие подтвердили.
И действительно, он не навязывал: никак нельзя было спастись от того, чтоб он, когда находил это нужным, не высказал вам своего мнения настолько, чтобы вы могли понять, о чем и в каком смысле он хочет говорить; но он делал это в двух — трех словах и потом
спрашивал: «Теперь вы знаете, каково было бы содержание разговора; находите ли вы полезным иметь такой разговор?» Если вы сказали «нет», он кланялся и отходил.
Рахметов просил его не видаться с нею, не справляться о ней: «если я буду полагать, что вы будете что-нибудь знать о ней, я не удержусь, стану
спрашивать, а это не годится».
Когда Мерцалова уехала, Рахметов сложил ньютоново «Толкование на Апокалипсис», поставил аккуратно на место и послал Машу
спросить Веру Павловну, может ли он войти к ней. Может. Он вошел, с обыкновенною неторопливостью и холодностью.
Осталось и разделение комнат на нейтральные и ненейтральные; осталось и правило не входить в ненейтральные комнаты друг к другу без разрешения, осталось и правило не повторять вопрос, если на первый вопрос отвечают «не
спрашивай»; осталось и то, что такой ответ заставляет совершенно ничего не думать о сделанном вопросе, забыть его: осталось это потому, что осталась уверенность, что если бы стоило отвечать, то и не понадобилось бы
спрашивать, давно все было бы сказано без всякого вопроса, а в том, о чем молчат, наверное нет ничего любопытного.
Исследовали, расспрашивали больную; больная отвечала с готовностию, очень спокойно; но Кирсанов после первых слов отстал от нее, и только смотрел, как исследовали и расспрашивали тузы; а когда они намаялись и ее измучили, сколько требует приличие в таких случаях, и
спросили Кирсанова: «Вы что находите, Александр Матвеич?», он сказал: «Я не довольно исследовал больную.
Через неделю, через две старик уж
спрашивает: «Да ты не больна ли, Катя?» — «Нет, ничего».
Чарльз Бьюмонт, как и следует всякому Чарльзу, Джону, Джемсу, Вильяму, не был охотник пускаться в интимности и личные излияния; но когда его
спрашивали, рассказывал свою историю не многословно, но очень отчетливо.
Это совсем особый народ, у них
спрашивают о человеке только по деньгам и по уму.
— Он лучше говорит по — русски, нежели по — английски, говорили вы? — с волнением
спросила Вера Павловна.
Так прошло у них время третьего года и прошлого года, так идет у них и нынешний год, и зима нынешнего года уж почти проходила, снег начинал таять, и Вера Павловна
спрашивала: «да будет ли еще хоть один морозный день, чтобы хоть еще раз устроить зимний пикник?», и никто не мог отвечать на ее вопрос, только день проходил за днем, все оттепелью, и с каждым днем вероятность зимнего пикника уменьшалась.
— Что? —
спросили шесть голосов. Мосолов не
спрашивал.
— Ну, что ж, однако, в результате: хорошо или дурно? —
спросил тот из молодежи, который принимал трагическую позу.
— Я его не знал, Никитин; а ты, кажется, знал? —
спросил Мосолов.