Неточные совпадения
Однажды, — Вера Павловна была еще тогда маленькая; при взрослой дочери Марья Алексевна не стала бы делать
этого, а тогда
почему было не сделать? ребенок ведь не понимает! и точно, сама Верочка не поняла бы, да, спасибо, кухарка растолковала очень вразумительно; да и кухарка не стала бы толковать, потому что дитяти
этого знать не следует, но так уже случилось, что душа не стерпела после одной из сильных потасовок от Марьи Алексевны за гульбу с любовником (впрочем, глаз у Матрены был всегда подбитый, не от Марьи Алексевны, а от любовника, — а
это и хорошо, потому что кухарка с подбитым глазом дешевле!).
— Пойдемте. Делайте потом со мною, что хотите, а я не останусь. Я вам скажу после,
почему. — Маменька, —
это уж было сказано вслух: — у меня очень разболелась голова: Я не могу сидеть здесь. Прошу вас!
—
Это удивительно! но она великолепна!
Почему она не поступит на сцену? Впрочем, господа, я говорю только о том, что я видела. Остается вопрос, очень важный: ее нога? Ваш великий поэт Карасен, говорили мне, сказал, что в целой России нет пяти пар маленьких и стройных ног.
— Я и не употребляла б их, если бы полагала, что она будет вашею женою. Но я и начала с тою целью, чтобы объяснить вам, что
этого не будет и
почему не будет. Дайте же мне докончить. Тогда вы можете свободно порицать меня за те выражения, которые тогда останутся неуместны по вашему мнению, но теперь дайте мне докончить. Я хочу сказать, что ваша любовница,
это существо без имени, без воспитания, без поведения, без чувства, — даже она пристыдила вас, даже она поняла все неприличие вашего намерения…
«Однако же — однако же», — думает Верочка, — что такое «однако же»? — Наконец нашла, что такое
это «однако же» — «однако же он держит себя так, как держал бы Серж, который тогда приезжал с доброю Жюли. Какой же он дикарь? Но
почему же он так странно говорит о девушках, о том, что красавиц любят глупые и — и — что такое «и» — нашла что такое «и» — и
почему же он не хотел ничего слушать обо мне, сказал, что
это не любопытно?
—
Почему же? разве
это так трудно, танцовать?
Теперь, Верочка,
эти мысли уж ясно видны в жизни, и написаны другие книги, другими людьми, которые находят, что
эти мысли хороши, но удивительного нет в них ничего, и теперь, Верочка,
эти мысли носятся в воздухе, как аромат в полях, когда приходит пора цветов; они повсюду проникают, ты их слышала даже от твоей пьяной матери, говорившей тебе, что надобно жить и
почему надобно жить обманом и обиранием; она хотела говорить против твоих мыслей, а сама развивала твои же мысли; ты их слышала от наглой, испорченной француженки, которая таскает за собою своего любовника, будто горничную, делает из него все, что хочет, и все-таки, лишь опомнится, находит, что она не имеет своей воли, должна угождать, принуждать себя, что
это очень тяжело, — уж ей ли, кажется, не жить с ее Сергеем, и добрым, и деликатным, и мягким, — а она говорит все-таки: «и даже мне, такой дурной, такие отношения дурны».
Вот
почему я учился; без
этого расчета отец не отдал бы меня учиться: ведь семейству нужен был работник.
— Конечно, можешь. Возьмусь ли и за
это, — другой вопрос. Если я отказываюсь, ты не можешь претендовать, не можешь и спрашивать,
почему я отказываюсь. Но спросить, не соглашусь ли я оказать тебе
эту услугу, — спросить об
этом ты можешь.
Почему ж у меня
это пристрастие?
А Вера Павловна чувствовала едва ли не самую приятную из всех своих радостей от мастерской, когда объясняла кому-нибудь, что весь
этот порядок устроен и держится самими девушками;
этими объяснениями она старалась убедить саму себя в том, что ей хотелось думать: что мастерская могла бы идти без нее, что могут явиться совершенно самостоятельно другие такие же мастерские и даже
почему же нет? вот было бы хорошо! —
это было бы лучше всего! — даже без всякого руководства со стороны кого-нибудь не из разряда швей, а исключительно мыслью и уменьем самих швей:
это была самая любимая мечта Веры Павловны.
Вера Павловна обыкновенно ездила с ними, в
этот раз поехал и Дмитрий Сергеич, вот
почему прогулка и была замечательна: его спутничество было редкостью, и в то лето он ехал еще только во второй раз.
— Нет, Вера Павловна, у меня другое чувство. Я вам хочу сказать, какой он добрый; мне хочется, чтобы кто-нибудь знал, как я ему обязана, а кому сказать кроме вас? Мне
это будет облегчение. Какую жизнь я вела, об
этом, разумеется, нечего говорить, — она у всех таких бедных одинакая. Я хочу сказать только о том, как я с ним познакомилась. Об нем так приятно говорить мне; и ведь я переезжаю к нему жить, — надобно же вам знать,
почему я бросаю мастерскую.
Это ему так кажется, а Лопуховым очень видно,
почему так: он входит в известность, вот и является все больше и больше людей, которым он нужен; и работою нельзя ему пренебрегать, напрасно он начинает полениваться, — да чего, он вовсе изленился в предыдущие месяцы, вот ему и скучно приниматься за нее: — «А надобно, брат Александр».
«Миленький только смотрел и смеялся.
Почему ж бы ему не пошалить с нами? Ведь
это было бы еще веселее. Разве
это было неловко или разве он
этого не сумел бы — принять участие в нашей игре? Нет, нисколько не неловко, и он сумел бы. Но у него такой характер. Он только не мешает, но одобряет, радуется, — и только».
«И
почему ему скучно отдавать мне много времени? Ведь я знаю, что
это ему стоит усилия. Неужели оттого, что он серьезный и ученый человек? Но ведь Кирсанов., нет, нет, он добрый, добрый, он все для меня сделал, все готов с радостью для меня сделать! Кто может так любить меня, как он? И я его люблю, и я готова на все для него…»
То, что «миленький» все-таки едет,
это, конечно, не возбуждает вопроса: ведь он повсюду провожает жену с той поры, как она раз его попросила: «отдавай мне больше времени», с той поры никогда не забыл
этого, стало быть, ничего, что он едет,
это значит все только одно и то же, что он добрый и что его надобно любить, все так, но ведь Кирсанов не знает
этой причины,
почему ж он не поддержал мнения Веры Павловны?
Все накоплялись мелкие, почти забывающиеся впечатления слов и поступков Кирсанова, на которые никто другой не обратил бы внимания, которые ею самою почти не были видимы, а только предполагались, подозревались; медленно росла занимательность вопроса:
почему он почти три года избегал ее? медленно укреплялась мысль: такой человек не мог удалиться из — за мелочного самолюбия, которого в нем решительно нет; и за всем
этим, не известно к чему думающимся, еще смутнее и медленнее поднималась из немой глубины жизни в сознание мысль:
почему ж я о нем думаю? что он такое для меня?
И вот, однажды после обеда, Вера Павловна сидела в своей комнате, шила и думала, и думала очень спокойно, и думала вовсе не о том, а так, об разной разности и по хозяйству, и по мастерской, и по своим урокам, и постепенно, постепенно мысли склонялись к тому, о чем, неизвестно
почему, все чаще и чаще ей думалось; явились воспоминания, вопросы мелкие, немногие, росли, умножались, и вот они тысячами роятся в ее мыслях, и все растут, растут, и все сливаются в один вопрос, форма которого все проясняется: что ж
это такое со мною? о чем я думаю, что я чувствую?
— Безостановочно продолжает муж после вопроса «слушаешь ли», — да, очень приятные для меня перемены, — и он довольно подробно рассказывает; да ведь она три четверти
этого знает, нет, и все знает, но все равно: пусть он рассказывает, какой он добрый! и он все рассказывает: что уроки ему давно надоели, и
почему в каком семействе или с какими учениками надоели, и как занятие в заводской конторе ему не надоело, потому что оно важно, дает влияние на народ целого завода, и как он кое-что успевает там делать: развел охотников учить грамоте, выучил их, как учить грамоте, вытянул из фирмы плату
этим учителям, доказавши, что работники от
этого будут меньше портить машины и работу, потому что от
этого пойдет уменьшение прогулов и пьяных глаз, плату самую пустую, конечно, и как он оттягивает рабочих от пьянства, и для
этого часто бывает в их харчевнях, — и мало ли что такое.
— Я не вполне разделяю ваше мнение и
почему — мы объяснимся.
Это уже не будет исполнением его поручения, а выражением только моего мнения, которое высказал я и ему в последнее наше свидание. Его поручение состояло только в том, чтобы я показал вам
эту записку и потом сжег ее. Вы довольно видели ее?
— Ах! — вскрикнула Вера Павловна: — я не то сказала, зачем? — Да, вы сказали только, что согласны слушать меня. Но уже все равно. Надобно же было когда-нибудь сжечь. — Говоря
эти слова, Рахметов сел. — И притом осталась копия с записки. Теперь, Вера Павловна, я вам выражу свое мнение о деле. Я начну с вас. Вы уезжаете.
Почему?
Почему ж вы
этого не делаете?
Но, — продолжал он, уже смеясь и все целуя жену: —
почему ж ты видишь в
этом надобность теперь? собираешься влюбиться в кого, Верочка, — да?
Вот
почему до меня и мужчина не знал полного счастья любви; того, что он чувствовал до меня, не стоило называть счастьем,
это было только минутное опьянение.
— Как вы думаете, что я скажу вам теперь? Вы говорите, он любит вас; я слышал, что он человек неглупый.
Почему же вы думаете, что напрасно открывать ему ваше чувство, что он не согласится? Если бы препятствие было только в бедности любимого вами человека,
это не удержало бы вас от попытки убедить вашего батюшку на согласие, — так я думаю. Значит, вы полагаете, что ваш батюшка слишком дурного мнения о нем, — другой причины вашего молчания перед батюшкою не может быть. Так?
Почему же Катерина Васильевна ничего не говорила отцу? — она была уверена, что
это было бы напрасно: отец тогда сказал ей так твердо, а он не говорит даром. Он не любит высказывать о людях мнения, которое не твердо в нем; и никогда не согласится на брак ее с человеком, которого считает дурным.
—
Это видно.
Почему ж он вам не нравится?
—
Почему ж не отложить, когда вы находите
это лучшим.
—
Почему ж вы не начинаете с того, с чего надобно начинать? — сказал Бьюмонт уже с некоторым одушевлением. —
Это можно, я знаю примеры, у нас в Америке, — прибавил он.
не в том возражение, —
это возражение глупо, — но вы знаете,
почему...