Неточные совпадения
Он повиновался молча. Вошел в свою комнату, сел опять
за свой письменный стол, у которого сидел такой спокойный, такой довольный
за четверть часа перед тем, взял опять перо… «В такие-то минуты и надобно уметь владеть собою; у меня есть воля, — и все пройдет… пройдет»… А перо, без
его ведома, писало среди какой-то статьи: «перенесет ли? — ужасно, — счастье погибло»…
Он долго не мог отыскать свою шляпу; хоть раз пять брал ее в руки, но не видел, что берет ее.
Он был как пьяный; наконец понял, что это под рукою у
него именно шляпа, которую
он ищет, вышел в переднюю, надел пальто; вот
он уже подходит к воротам: «кто это бежит
за мною? верно, Маша… верно с нею дурно!»
Он обернулся — Вера Павловна бросилась
ему на шею, обняла, крепко поцеловала.
Их мнениями я дорожу, но я вперед знаю, что
оно за меня.
Выручив рублей полтораста, она тоже пустила
их в оборот под залоги, действовала гораздо рискованнее мужа, и несколько раз попадалась на удочку: какой-то плут взял у нее 5 руб. под залог паспорта, — паспорт вышел краденый, и Марье Алексевне пришлось приложить еще рублей 15, чтобы выпутаться из дела; другой мошенник заложил
за 20 рублей золотые часы, — часы оказались снятыми с убитого, и Марье Алексевне пришлось поплатиться порядком, чтобы выпутаться из дела.
— Знаю: коли не о свадьбе, так известно о чем. Да не на таковских напал. Мы
его в бараний рог согнем. В мешке в церковь привезу,
за виски вокруг налоя обведу, да еще рад будет. Ну, да нечего с тобой много говорить, и так лишнее наговорила: девушкам не следует этого знать, это материно дело. А девушка должна слушаться, она еще ничего не понимает. Так будешь с
ним говорить, как я тебе велю?
Сторешников был в восторге: как же? —
он едва цеплялся
за хвост Жана, Жан едва цеплялся
за хвост Сержа, Жюли — одна из первых француженок между француженками общества Сержа, — честь, великая честь!
Вашу руку, мсье Сторешни́к, — она схватила
его за руку, — чувствуете, что это не тело?
— Одевайся, Верочка! чать, скоро придет. — Она очень заботливо осмотрела наряд дочери. — Если ловко поведешь себя, подарю серьги с большими-то изумрудами, —
они старого фасона, но если переделать, выйдет хорошая брошка. В залоге остались
за 150 р., с процентами 250, а стоят больше 400. Слышишь, подарю.
Он справился о здоровье Веры Павловны — «я здорова»;
он сказал, что очень рад, и навел речь на то, что здоровьем надобно пользоваться, — «конечно, надобно», а по мнению Марьи Алексевны, «и молодостью также»;
он совершенно с этим согласен, и думает, что хорошо было бы воспользоваться нынешним вечером для поездки
за город: день морозный, дорога чудесная.
— Ваша дочь нравится моей жене, теперь надобно только условиться в цене и, вероятно, мы не разойдемся из —
за этого. Но позвольте мне докончить наш разговор о нашем общем знакомом. Вы
его очень хвалите. А известно ли вам, что
он говорит о своих отношениях к вашему семейству, — например, с какою целью
он приглашал нас вчера в вашу ложу?
Так вот зачем
он кататься-то звал!
он хотел меня
за городом-то на тот свет отправить, чтобы беззащитную девушку обесчестить!
— Минут
за десять до 7 часов,
он был уже перед ее дверью, — «Изволят ждать и приказали принять».
Словом, Сторешников с каждым днем все тверже думал жениться, и через неделю, когда Марья Алексевна, в воскресенье, вернувшись от поздней обедни, сидела и обдумывала, как ловить
его,
он сам явился с предложением. Верочка не выходила из своей комнаты,
он мог говорить только с Марьею Алексевною. Марья Алексевна, конечно, сказала, что она с своей стороны считает себе
за большую честь, но, как любящая мать, должна узнать мнение дочери и просит пожаловать
за ответом завтра поутру.
Марья Алексевна сказала кухарке: «не надо». — «Экой зверь какой, Верка-то! Как бы не
за рожу ее
он ее брал, в кровь бы ее всю избить, а теперь как тронуть? Изуродует себя. проклятая!».
Как только она позвала Верочку к папеньке и маменьке, тотчас же побежала сказать жене хозяйкина повара, что «ваш барин сосватал нашу барышню»; призвали младшую горничную хозяйки, стали упрекать, что она не по — приятельски себя ведет, ничего
им до сих пор не сказала; младшая горничная не могла взять в толк,
за какую скрытность порицают ее — она никогда ничего не скрывала; ей сказали — «я сама ничего не слышала», — перед нею извинились, что напрасно ее поклепали в скрытности, она побежала сообщить новость старшей горничной, старшая горничная сказала: «значит, это
он сделал потихоньку от матери, коли я ничего не слыхала, уж я все то должна знать, что Анна Петровна знает», и пошла сообщить барыне.
Видя, что сын ушел, Анна Петровна прекратила обморок. Сын решительно отбивается от рук! В ответ на «запрещаю!»
он объясняет, что дом принадлежит
ему! — Анна Петровна подумала, подумала, излила свою скорбь старшей горничной, которая в этом случае совершенно разделяла чувства хозяйки по презрению к дочери управляющего, посоветовалась с нею и послала
за управляющим.
— Я и не употребляла б
их, если бы полагала, что она будет вашею женою. Но я и начала с тою целью, чтобы объяснить вам, что этого не будет и почему не будет. Дайте же мне докончить. Тогда вы можете свободно порицать меня
за те выражения, которые тогда останутся неуместны по вашему мнению, но теперь дайте мне докончить. Я хочу сказать, что ваша любовница, это существо без имени, без воспитания, без поведения, без чувства, — даже она пристыдила вас, даже она поняла все неприличие вашего намерения…
— Осел! подлец! убил! зарезал! Вот же тебе! — муж получил пощечину. — Вот же тебе! — другая пощечина. — Вот как тебя надобно учить, дурака! — Она схватила
его за волоса и начала таскать. Урок продолжался немало времени, потому что Сторешников, после длинных пауз и назиданий матери, вбежавший в комнату, застал Марью Алексевну еще в полном жару преподавания.
А между тем как же быть, если
он и ошибочен, если дочь действительно не хочет идти
за Сторешникова?
Раз пять или шесть Лопухов был на своем новом уроке, прежде чем Верочка и
он увидели друг друга.
Он сидел с Федею в одном конце квартиры, она в другом конце, в своей комнате. Но дело подходило к экзаменам в академии;
он перенес уроки с утра на вечер, потому что по утрам
ему нужно заниматься, и когда пришел вечером, то застал все семейство
за чаем.
Через два дня учитель опять нашел семейство
за чаем и опять отказался от чаю и тем окончательно успокоил Марью Алексевну. Но в этот раз
он увидел
за столом еще новое лицо — офицера, перед которым лебезила Марья Алексевна. «А, жених!»
Лопухов наблюдал Верочку и окончательно убедился в ошибочности своего прежнего понятия о ней, как о бездушной девушке, холодно выходящей по расчету
за человека, которого презирает:
он видел перед собою обыкновенную молоденькую девушку, которая от души танцует, хохочет; да, к стыду Верочки, надобно сказать, что она была обыкновенная девушка, любившая танцовать.
— Похвалю вас
за это! —
Он пожал ее руку, да так спокойно и серьезно, как будто
он ее подруга или она
его товарищ. — Которую же?
— Я так и думал, — в последние три часа, с той поры как вышел сюда из —
за карточного стола. Но зачем же
он считается женихом?
Теперь, Верочка, эти мысли уж ясно видны в жизни, и написаны другие книги, другими людьми, которые находят, что эти мысли хороши, но удивительного нет в
них ничего, и теперь, Верочка, эти мысли носятся в воздухе, как аромат в полях, когда приходит пора цветов;
они повсюду проникают, ты
их слышала даже от твоей пьяной матери, говорившей тебе, что надобно жить и почему надобно жить обманом и обиранием; она хотела говорить против твоих мыслей, а сама развивала твои же мысли; ты
их слышала от наглой, испорченной француженки, которая таскает
за собою своего любовника, будто горничную, делает из
него все, что хочет, и все-таки, лишь опомнится, находит, что она не имеет своей воли, должна угождать, принуждать себя, что это очень тяжело, — уж ей ли, кажется, не жить с ее Сергеем, и добрым, и деликатным, и мягким, — а она говорит все-таки: «и даже мне, такой дурной, такие отношения дурны».
Через два дня учитель пришел на урок. Подали самовар, — это всегда приходилось во время урока. Марья Алексевна вышла в комнату, где учитель занимался с Федею; прежде звала Федю Матрена: учитель хотел остаться на своем месте, потому что ведь
он не пьет чаю, и просмотрит в это время федину тетрадь, но Марья Алексевна просила
его пожаловать посидеть с
ними, ей нужно поговорить с
ним.
Он пошел, сел
за чайный стол.
Учитель и прежде понравился Марье Алексевне тем, что не пьет чаю; по всему было видно, что
он человек солидный, основательный; говорил
он мало — тем лучше, не вертопрах; но что говорил, то говорил хорошо — особенно о деньгах; но с вечера третьего дня она увидела, что учитель даже очень хорошая находка, по совершенному препятствию к волокитству
за девушками в семействах, где дает уроки: такое полное препятствие редко бывает у таких молодых людей.
— Это было для Верочки и для Дмитрия Сергеича, —
он теперь уж и в мыслях Марьи Алексевны был не «учитель», а «Дмитрий Сергеич»; — а для самой Марьи Алексевны слова ее имели третий, самый натуральный и настоящий смысл: «надо
его приласкать; знакомство может впоследствии пригодиться, когда будет богат, шельма»; это был общий смысл слов Марьи Алексевны для Марьи Алексевны, а кроме общего, был в
них для нее и частный смысл: «приласкавши, стану
ему говорить, что мы люди небогатые, что нам тяжело платить по целковому
за урок».
Со стороны частного смысла
их для нее самой, то есть сбережения платы
за уроки, Марья Алексевна достигла большего успеха, чем сама рассчитывала; когда через два урока она повела дело о том, что
они люди небогатые, Дмитрий Сергеич стал торговаться, сильно торговался, долго не уступал, долго держался на трехрублевом (тогда еще были трехрублевые, т. е., если помните, монета в 75 к...
Когда коллежский секретарь Иванов уверяет коллежского советника Ивана Иваныча, что предан
ему душою и телом, Иван Иваныч знает по себе, что преданности душою и телом нельзя ждать ни от кого, а тем больше знает, что в частности Иванов пять раз продал отца родного
за весьма сходную цену и тем даже превзошел
его самого, Ивана Иваныча, который успел предать своего отца только три раза, а все-таки Иван Иваныч верит, что Иванов предан
ему, то есть и не верит
ему, а благоволит к
нему за это, и хоть не верит, а дает
ему дурачить себя, — значит, все-таки верит, хоть и не верит.
Потому, если вам укажут хитреца и скажут: «вот этого человека никто не проведет» — смело ставьте 10 р. против 1 р., что вы, хоть вы человек и не хитрый, проведете этого хитреца, если только захотите, а еще смелее ставьте 100 р. против 1 р., что
он сам себя на чем-нибудь водит
за нос, ибо это обыкновеннейшая, всеобщая черта в характере у хитрецов, на чем-нибудь водить себя
за нос.
А Наполеон I как был хитр, — гораздо хитрее
их обоих, да еще при этакой-то хитрости имел, говорят, гениальный ум, — а как мастерски провел себя
за нос на Эльбу, да еще мало показалось, захотел подальше, и удалось, удалось так, что дотащил себя
за нос до Св.
Прочтите — ко «Историю кампании 1815 г.» Шарраса — даже умилительно то усердие и искусство, с каким
он тащил тут себя
за нос!
Плут не может взять ни одного из
них за нос; но носы всех
их, как одной компании, постоянно готовы к услугам.
А что Дмитрий Сергеич вор, — не в порицательном, а в похвальном смысле, — нет никакого сомнения: иначе,
за что ж бы
его и уважать и делать хорошим знакомым?
Вот Верочка играет, Дмитрий Сергеич стоит и слушает, а Марья Алексевна смотрит, не запускает ли
он глаз
за корсет, — нет, и не думает запускать! или иной раз вовсе не глядит на Верочку, а так куда-нибудь глядит, куда случится, или иной раз глядит на нее, так просто в лицо ей глядит, да так бесчувственно, что сейчас видно: смотрит на нее только из учтивости, а сам думает о невестином приданом, — глаза у
него не разгораются, как у Михаила Иваныча.
— Конечно, у
него не то на уме, Марья Алексевна, а я все-таки очень вам благодарен, Марья Алексевна,
за ваше наблюдение.
Но
он действительно держал себя так, как, по мнению Марьи Алексевны, мог держать себя только человек в ее собственном роде; ведь
он молодой, бойкий человек, не запускал глаз
за корсет очень хорошенькой девушки, не таскался
за нею по следам, играл с Марьею Алексевною в карты без отговорок, не отзывался, что «лучше я посижу с Верою Павловною», рассуждал о вещах в духе, который казался Марье Алексевне ее собственным духом; подобно ей,
он говорил, что все на свете делается для выгоды, что, когда плут плутует, нечего тут приходить в азарт и вопиять о принципах чести, которые следовало бы соблюдать этому плуту, что и сам плут вовсе не напрасно плут, а таким
ему и надобно быть по
его обстоятельствам, что не быть
ему плутом, — не говоря уж о том, что это невозможно, — было бы нелепо, просто сказать глупо с
его стороны.
Если столь просвещенные и благородные писатели так поняли людей вроде Лопухова, то неужели мы будем осуждать Марью Алексевну
за то, что она не рассмотрела в Лопухове ничего, кроме того, что поняли в людях
его разряда лучшие наши писатели, мыслители и назидатели?
Вы, профессор N (она назвала фамилию знакомого, через которого получен был адрес) и ваш товарищ, говоривший с
ним о вашем деле, знаете друг друга
за людей достаточно чистых, чтобы вам можно было говорить между собою о дружбе одного из вас с молодою девушкою, не компрометируя эту девушку во мнении других двух.
Не порицайте
его за нескромность, —
он очень хорошо знает меня.
На нее в самом деле было жалко смотреть: она не прикидывалась. Ей было в самом деле больно. Довольно долго ее слова были бессвязны, — так она была сконфужена
за себя; потом мысли ее пришли в порядок, но и бессвязные, и в порядке,
они уже не говорили Лопухову ничего нового. Да и сам
он был также расстроен.
Он был так занят открытием, которое она сделала
ему, что не мог заниматься ее объяснениями по случаю этого открытия. Давши ей наговориться вволю,
он сказал...
А Верочка давно, давно сидела на условленной скамье, и сколько раз начинало быстро, быстро биться ее сердце, когда из —
за угла показывалась военная фуражка. — Наконец-то!
он! друг! — Она вскочила, побежала навстречу.
— Простите меня, Вера Павловна, — сказал Лопухов, входя в ее комнату, — как тихо
он говорит, и голос дрожит, а
за обедом кричал, — и не «друг мой», а «Вера Павловна»: — простите меня, что я был дерзок. Вы знаете, что я говорил: да, жену и мужа не могут разлучить. Тогда вы свободны.
— Так, так, Верочка. Всякий пусть охраняет свою независимость всеми силами, от всякого, как бы ни любил
его, как бы ни верил
ему. Удастся тебе то, что ты говоришь, или нет, не знаю, но это почти все равно: кто решился на это, тот уже почти оградил себя:
он уже чувствует, что может обойтись сам собою, отказаться от чужой опоры, если нужно, и этого чувства уже почти довольно. А ведь какие мы смешные люди, Верочка! ты говоришь: «не хочу жить на твой счет», а я тебя хвалю
за это. Кто же так говорит, Верочка?
Только
им нельзя сказать своим женихам или мужьям того, что
они думают;
они знают, что
за это про
них подумают: ты безнравственная.
— Вот какое и вот какое дело, Алексей Петрович! Знаю, что для вас это очень серьезный риск; хорошо, если мы помиримся с родными, а если
они начнут дело? вам может быть беда, да и наверное будет; но… Никакого «но» не мог отыскать в своей голове Лопухов: как, в самом деле, убеждать человека, чтобы
он за нас клал шею в петлю!
Но пришел не сторож, — сторож побежал
за дьячком, — вошел Кирсанов, дожидавшийся
их у Мерцалова.
—
За то, что
они нежные, — сказала Верочка, подавая руку Кирсанову, и, все еще продолжая улыбаться, задумалась: — а сумею ли я любить
его, как вы? Ведь вы
его очень любите?
— Ступай к хозяйке, скажи, что дочь по твоей воле вышла
за этого черта. Скажи: я против жены был. Скажи: нам в угоду сделал, потому что видел, не было вашего желания. Скажи: моя жена была одна виновата, я вашу волю исполнял. Скажи: я сам
их и свел. Понял, что ли?