Неточные совпадения
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору,
он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности,
за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке, и, еще раз окинувши все глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор
его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что
он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о
нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе
за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь
его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел
за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым
его сановникам.
После небольшого послеобеденного сна
он приказал подать умыться и чрезвычайно долго тер мылом обе щеки, подперши
их извнутри языком; потом, взявши с плеча трактирного слуги полотенце, вытер
им со всех сторон полное свое лицо, начав из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое лицо трактирного слуги.
Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит
его на сверкающие обломки перед открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно
за движениями жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостию старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски где вразбитную, где густыми кучами.
Они сели
за зеленый стол и не вставали уже до ужина.
На что Чичиков с весьма вежливым наклонением головы и искренним пожатием руки отвечал, что
он не только с большою охотою готов это исполнить, но даже почтет
за священнейший долг.
С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже был на «ты» и обращался по-дружески; но, когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали
его взятки и следили почти
за всякою картою, с которой
он ходил.
Наконец
он решился перенести свои визиты
за город и навестить помещиков Манилова и Собакевича, которым дал слово.
В первую минуту разговора с
ним не можешь не сказать: «Какой приятный и добрый человек!» В следующую
за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: «Черт знает что такое!» — и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную.
— Как
он может этак, знаете, принять всякого, наблюсти деликатность в своих поступках, — присовокупил Манилов с улыбкою и от удовольствия почти совсем зажмурил глаза, как кот, у которого слегка пощекотали
за ушами пальцем.
В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые были в тех летах, когда сажают уже детей
за стол, но еще на высоких стульях. При
них стоял учитель, поклонившийся вежливо и с улыбкою. Хозяйка села
за свою суповую чашку; гость был посажен между хозяином и хозяйкою, слуга завязал детям на шею салфетки.
— О, вы еще не знаете
его, — отвечал Манилов, — у
него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у
него вдруг глазенки и забегают; побежит
за ней следом и тотчас обратит внимание. Я
его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал
он, снова обратясь к
нему, — хочешь быть посланником?
Вероятно,
он был человек признательный и хотел заплатить этим хозяину
за хорошее обращение.
Это было у места, потому что Фемистоклюс укусил
за ухо Алкида, и Алкид, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но, почувствовав, что
за это легко можно было лишиться блюда, привел рот в прежнее положение и начал со слезами грызть баранью кость, от которой у
него обе щеки лоснились жиром.
Уже встали из-за стола. Манилов был доволен чрезвычайно и, поддерживая рукою спину своего гостя, готовился таким образом препроводить
его в гостиную, как вдруг гость объявил с весьма значительным видом, что
он намерен с
ним поговорить об одном очень нужном деле.
— Позвольте мне вам заметить, что это предубеждение. Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только
за столом, но даже, с позволения сказать, во всех прочих местах. И вот
ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор так здоров, как нельзя лучше.
— Но позвольте прежде одну просьбу… — проговорил
он голосом, в котором отдалось какое-то странное или почти странное выражение, и вслед
за тем неизвестно отчего оглянулся назад. Манилов тоже неизвестно отчего оглянулся назад. — Как давно вы изволили подавать ревизскую сказку? [Ревизская сказка — список крепостных крестьян, составлявшийся при переписи (ревизии).]
— А, нет! — сказал Чичиков. — Мы напишем, что
они живы, так, как стоит действительно в ревизской сказке. Я привык ни в чем не отступать от гражданских законов, хотя
за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для меня дело священное, закон — я немею пред законом.
— Как в цене? — сказал опять Манилов и остановился. — Неужели вы полагаете, что я стану брать деньги
за души, которые в некотором роде окончили свое существование? Если уж вам пришло этакое, так сказать, фантастическое желание, то с своей стороны я передаю
их вам безынтересно и купчую беру на себя.
— Как милости вашей будет завгодно, — отвечал на все согласный Селифан, — коли высечь, то и высечь; я ничуть не прочь от того. Почему ж не посечь, коли
за дело, на то воля господская.
Оно нужно посечь, потому что мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли
за дело, то и посеки; почему ж не посечь?
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто
за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж
них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а
он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
Слова хозяйки были прерваны странным шипением, так что гость было испугался; шум походил на то, как бы вся комната наполнилась змеями; но, взглянувши вверх,
он успокоился, ибо смекнул, что стенным часам пришла охота бить.
За шипеньем тотчас же последовало хрипенье, и, наконец, понатужась всеми силами,
они пробили два часа таким звуком, как бы кто колотил палкой по разбитому горшку, после чего маятник пошел опять покойно щелкать направо и налево.
За огородами следовали крестьянские избы, которые хотя были выстроены врассыпную и не заключены в правильные улицы, но, по замечанию, сделанному Чичиковым, показывали довольство обитателей, ибо были поддерживаемы как следует: изветшавший тес на крышах везде был заменен новым; ворота нигде не покосились, а в обращенных к
нему крестьянских крытых сараях заметил
он где стоявшую запасную почти новую телегу, а где и две.
Он заглянул в щелочку двери, из которой она было высунула голову, и, увидев ее, сидящую
за чайным столиком, вошел к ней с веселым и ласковым видом.
Надобно сказать, что у нас на Руси если не угнались еще кой в чем другом
за иностранцами, то далеко перегнали
их в умении обращаться.
— Ох, батюшка, осьмнадцать человек! — сказала старуха, вздохнувши. — И умер такой всё славный народ, всё работники. После того, правда, народилось, да что в
них: всё такая мелюзга; а заседатель подъехал — подать, говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как
за живого. На прошлой неделе сгорел у меня кузнец, такой искусный кузнец и слесарное мастерство знал.
— Нет, этого-то я не думаю. Что ж в
них за прок, проку никакого нет. Меня только то и затрудняет, что
они уже мертвые.
— Есть из чего сердиться! Дело яйца выеденного не стоит, а я стану из-за
него сердиться!
Вот
оно, внутреннее расположение: в самой средине мыльница,
за мыльницею шесть-семь узеньких перегородок для бритв; потом квадратные закоулки для песочницы и чернильницы с выдолбленною между
ними лодочкой для перьев, сургучей и всего, что подлиннее; потом всякие перегородки с крышечками и без крышечек для того, что покороче, наполненные билетами визитными, похоронными, театральными и другими, которые складывались на память.
— Эй, Пелагея! — сказала помещица стоявшей около крыльца девчонке лет одиннадцати, в платье из домашней крашенины и с босыми ногами, которые издали можно было принять
за сапоги, так
они были облеплены свежею грязью. — Покажи-ка барину дорогу.
Селифан помог взлезть девчонке на козлы, которая, ставши одной ногой на барскую ступеньку, сначала запачкала ее грязью, а потом уже взобралась на верхушку и поместилась возле
него. Вслед
за нею и сам Чичиков занес ногу на ступеньку и, понагнувши бричку на правую сторону, потому что был тяжеленек, наконец поместился, сказавши...
Для
него решительно ничего не значат все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве, проводящие время в обдумывании, что бы такое поесть завтра и какой бы обед сочинить на послезавтра, и принимающиеся
за этот обед не иначе, как отправивши прежде в рот пилюлю; глотающие устерс, [Устерс — устриц.] морских пауков и прочих чуд, а потом отправляющиеся в Карлсбад или на Кавказ.
Но господа средней руки, что на одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в чем не бывало садятся
за стол в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у
них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь из жира».
Собакевича знаешь?» — спросил
он и тут же услышал, что старуха знает не только Собакевича, но и Манилова, и что Манилов будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит и телятинки; коли есть баранья печенка, то и бараньей печенки спросит, и всего только что попробует, а Собакевич одного чего-нибудь спросит, да уж зато всё съест, даже и подбавки потребует
за ту же цену.
Здесь Ноздрев захохотал тем звонким смехом, каким заливается только свежий, здоровый человек, у которого все до последнего выказываются белые, как сахар, зубы, дрожат и прыгают щеки, и сосед
за двумя дверями, в третьей комнате, вскидывается со сна, вытаращив очи и произнося: «Эк
его разобрало!»
— Здесь
он принял рюмку из рук старухи, которая
ему за то низко поклонилась.
— Вот щенок! — сказал Ноздрев, взявши
его за спинку и приподнявши рукою. Щенок испустил довольно жалобный вой.
Не желая обидеть
его, Чичиков взял и
за нос, сказавши...
Они называются разбитными малыми, слывут еще в детстве и в школе
за хороших товарищей и при всем том бывают весьма больно поколачиваемы.
Чуткий нос
его слышал
за несколько десятков верст, где была ярмарка со всякими съездами и балами;
он уж в одно мгновенье ока был там, спорил и заводил сумятицу
за зеленым столом, ибо имел, подобно всем таковым, страстишку к картишкам.
Гости слышали, как
он заказывал повару обед; сообразив это, Чичиков, начинавший уже несколько чувствовать аппетит, увидел, что раньше пяти часов
они не сядут
за стол.
Прежде всего пошли
они обсматривать конюшню, где видели двух кобыл, одну серую в яблоках, другую каурую, потом гнедого жеребца, на вид и неказистого, но
за которого Ноздрев божился, что заплатил десять тысяч.
Закусивши балыком,
они сели
за стол близ пяти часов.
Зять еще долго повторял свои извинения, не замечая, что сам уже давно сидел в бричке, давно выехал
за ворота и перед
ним давно были одни пустые поля. Должно думать, что жена не много слышала подробностей о ярмарке.
— Помилуй, брат, что ж у тебя
за жидовское побуждение! Ты бы должен просто отдать мне
их.
— Здесь Ноздрев, схвативши
за руку Чичикова, стал тащить
его в другую комнату, и как тот ни упирался ногами в пол и ни уверял, что
он знает уже, какая шарманка, но должен был услышать еще раз, каким образом поехал в поход Мальбруг.
Он внутренне досадовал на себя, бранил себя
за то, что к
нему заехал и потерял даром время.
Но еще более бранил себя
за то, что заговорил с
ним о деле, поступил неосторожно, как ребенок, как дурак: ибо дело совсем не такого роду, чтобы быть вверену Ноздреву…
Эта предосторожность была весьма у места, потому что Ноздрев размахнулся рукой… и очень бы могло статься, что одна из приятных и полных щек нашего героя покрылась бы несмываемым бесчестием; но, счастливо отведши удар,
он схватил Ноздрева
за обе задорные
его руки и держал
его крепко.
— Бейте
его! — кричал
он таким же голосом, как во время великого приступа кричит своему взводу: «Ребята, вперед!» — какой-нибудь отчаянный поручик, которого взбалмошная храбрость уже приобрела такую известность, что дается нарочный приказ держать
его за руки во время горячих дел.