Неточные совпадения
— Да
он славно бьется! — говорил Бульба, остановившись. — Ей-богу, хорошо! — продолжал
он, немного оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай! А все-таки на тебе смешное убранство: что это
за веревка висит? А ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? — говорил
он, обращаясь к младшему, — что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?
У
них были только длинные чубы,
за которые мог выдрать
их всякий козак, носивший оружие.
Сам с своими козаками производил над
ними расправу и положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться
за саблю, именно: когда комиссары [Комиссары — польские сборщики податей.] не уважили в чем старшин и стояли пред
ними в шапках, когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых
он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.
Да и когда виделась с
ним, когда
они жили вместе, что
за жизнь ее была?
Кто знает, может быть, при первой битве татарин срубит
им головы и она не будет знать, где лежат брошенные тела
их, которые расклюет хищная подорожная птица; а
за каждую каплю крови
их она отдала бы себя всю.
— Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал Бульба. — Моли Бога, чтобы
они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую, [Рыцарскую. (Прим. Н.В. Гоголя.)] чтобы стояли всегда
за веру Христову, а не то — пусть лучше пропадут, чтобы и духу
их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.
Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к меньшому, у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности: она схватила
его за стремя, она прилипнула к седлу
его и с отчаяньем в глазах не выпускала
его из рук своих.
Но когда выехали
они за ворота, она со всею легкостию дикой козы, несообразной ее летам, выбежала
за ворота, с непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного из сыновей с какою-то помешанною, бесчувственною горячностию; ее опять увели.
Его возвратили, высекли страшно и засадили
за книгу.
Консул, [Консул — старший из бурсаков, избираемый для наблюдения
за поведением своих товарищей.] долженствовавший, по обязанности своей, наблюдать над подведомственными
ему сотоварищами, имел такие страшные карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки.
Потребность любви вспыхнула в
нем живо, когда
он перешел
за восемнадцать лет.
Молодой бурсак вскипел: с безумною смелостию схватил
он мощною рукою своею
за заднее колесо и остановил колымагу.
Он хотел было узнать от дворни, которая толпою, в богатом убранстве, стояла
за воротами, окружив игравшего молодого бандуриста.
Молодые сыны
его тоже осмотрели себя с ног до головы с каким-то страхом и неопределенным удовольствием, — и все вместе въехали в предместье, находившееся
за полверсты от Сечи.
Разница была только в том, что вместо сидения
за указкой и пошлых толков учителя
они производили набег на пяти тысячах коней; вместо луга, где играют в мяч, у
них были неохраняемые, беспечные границы, в виду которых татарин выказывал быструю свою голову и неподвижно, сурово глядел турок в зеленой чалме своей.
Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при
них же приходила на Сечь гибель народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда эти люди, кто
они и как
их зовут.
Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только
за час пред тем вышли. Пришедший являлся только к кошевому, [Кошевой — руководитель коша (стана), выбиравшийся ежегодно.] который обыкновенно говорил...
Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может
за это прибить
его насмерть, что всегда почти бывает в подобных случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся в толпе.
— В спину тебе шило! — кричала с бранью толпа. — Что
он за козак, когда проворовался, собачий сын, как татарин? К черту в мешок пьяницу Шила!
А во время отлучки и татарва может напасть:
они, турецкие собаки, в глаза не кинутся и к хозяину на дом не посмеют прийти, а сзади укусят
за пяты, да и больно укусят.
Он кричал и махал рукою сильнее всех, но
за стуком и криками рабочих не было слышно
его слов.
Эти слова были сигналом. Жидов расхватали по рукам и начали швырять в волны. Жалобный крик раздался со всех сторон, но суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались на воздухе. Бедный оратор, накликавший сам на свою шею беду, выскочил из кафтана,
за который было
его ухватили, в одном пегом и узком камзоле, схватил
за ноги Бульбу и жалким голосом молил...
Как собаку,
за шеяку повелю
его присмыкнуть до обозу, кто бы
он ни был, хоть бы наидоблестнейший козак изо всего войска.
Так говорил кошевой, и, как только окончил
он речь свою, все козаки принялись тот же час
за дело.
Он схватился невольно рукой
за пищаль и произнес почти судорожно...
— Панночка видала тебя с городского валу вместе с запорожцами. Она сказала мне: «Ступай скажи рыцарю: если
он помнит меня, чтобы пришел ко мне; а не помнит — чтобы дал тебе кусок хлеба для старухи, моей матери, потому что я не хочу видеть, как при мне умрет мать. Пусть лучше я прежде, а она после меня. Проси и хватай
его за колени и ноги. У
него также есть старая мать, — чтоб ради ее дал хлеба!»
Тут вспомнил
он, что вчера кошевой попрекал кашеваров
за то, что сварили
за один раз всю гречневую муку на саламату, тогда как бы ее стало на добрых три раза.
Он дернул
за рукав ее, и оба пошли вместе, беспрестанно оглядываясь назад, и наконец опустились отлогостью в низменную лощину — почти яр, называемый в некоторых местах балками, — по дну которой лениво пресмыкался проток, поросший осокой и усеянный кочками.
По небольшому бревну перебрались
они через проток,
за которым возносился противоположный берег, казавшийся выше бывшего у
них назади и выступавший совершенным обрывом.
Казалось, в этом месте был крепкий и надежный сам собою пункт городской крепости; по крайней мере, земляной вал был тут ниже и не выглядывал из-за
него гарнизон.
Перед
ним — широкие листы лопуха; из-за
него торчала лебеда, дикий колючий бодяк и подсолнечник, подымавший выше всех
их свою голову.
В это время, почувствовал
он, кто-то дернул
его за полу кафтана.
Возле нее лежал ребенок, судорожно схвативший рукою
за тощую грудь ее и скрутивший ее своими пальцами от невольной злости, не нашед в ней молока;
он уже не плакал и не кричал, и только по тихо опускавшемуся и подымавшемуся животу
его можно было думать, что
он еще не умер или, по крайней мере, еще только готовился испустить последнее дыханье.
Внизу лестницы сидело по одному часовому, которые картинно и симметрически держались одной рукой
за стоявшие около
них алебарды, а другою подпирали наклоненные свои головы, и, казалось, таким образом, более походили на изваяния, чем на живые существа.
Андрий уже было хотел идти прямо в широкую дубовую дверь, украшенную гербом и множеством резных украшений, но татарка дернула
его за рукав и указала маленькую дверь в боковой стене.
Она взяла хлеб и поднесла
его ко рту. С неизъяснимым наслаждением глядел Андрий, как она ломала
его блистающими пальцами своими и ела; и вдруг вспомнил о бесновавшемся от голода, который испустил дух в глазах
его, проглотивши кусок хлеба.
Он побледнел и, схватив ее
за руку, закричал...
— Скажи мне одно слово! — сказал Андрий и взял ее
за атласную руку. Сверкающий огонь пробежал по жилам
его от сего прикосновенья, и жал
он руку, лежавшую бесчувственно в руке
его.
Всем
им было вольно любить меня, и
за великое благо всякий из
них почел бы любовь мою.
Покамест ближние курени, разбуженные шумом, успели схватиться
за оружие, войско уже уходило в ворота, и последние ряды отстреливались от устремившихся на
них в беспорядке сонных и полупротрезвившихся запорожцев.
За тем или
за другим, а уж
они выйдут из города.
—
За что же убить?
Он перешел по доброй воле. Чем человек виноват? Там
ему лучше, туда и перешел.
Наконец повел
он свой полк в засаду и скрылся с
ним за лесом, который один был не выжжен еще козаками.
— А оттого, что позади
его упрячется все войско, и уж черта с два из-за
его пуза достанешь которого-нибудь копьем!
И много уже показал боярской богатырской удали: двух запорожцев разрубил надвое; Федора Коржа, доброго козака, опрокинул вместе с конем, выстрелил по коню и козака достал из-за коня копьем; многим отнес головы и руки и повалил козака Кобиту, вогнавши
ему пулю в висок.
Побагровело еще сильнее красное лицо хорунжего, когда затянула
ему горло жестокая петля; схватился
он было
за пистолет, но судорожно сведенная рука не могла направить выстрела, и даром полетела в поле пуля.
Остап, сняв шапку, всех поблагодарил козаков-товарищей
за честь, не стал отговариваться ни молодостью, ни молодым разумом, зная, что время военное и не до того теперь, а тут же повел
их прямо на кучу и уж показал
им всем, что недаром выбрали
его в атаманы.
«Вишь ты какой!» — сказал
он, глядя на
него; и обрадовался старый, и стал благодарить всех уманцев
за честь, оказанную сыну.
И выполнил бы
он свою клятву: не поглядел бы на ее красоту, вытащил бы ее
за густую, пышную косу, поволок бы ее
за собою по всему полю, между всех козаков.
В подобных случаях водилось у запорожцев гнаться в ту ж минуту
за похитителями, стараясь настигнуть
их на дороге, потому что пленные как раз могли очутиться на базарах Малой Азии, в Смирне, на Критском острове, и бог знает в каких местах не показались бы чубатые запорожские головы. Вот отчего собрались запорожцы. Все до единого стояли
они в шапках, потому что пришли не с тем, чтобы слушать по начальству атаманский приказ, но совещаться, как ровные между собою.
— Много между нами есть старших и советом умнейших, но коли меня почтили, то мой совет: не терять, товарищи, времени и гнаться
за татарином. Ибо вы сами знаете, что
за человек татарин.
Он не станет с награбленным добром ожидать нашего прихода, а мигом размытарит
его, так что и следов не найдешь. Так мой совет: идти. Мы здесь уже погуляли. Ляхи знают, что такое козаки;
за веру, сколько было по силам, отмстили; корысти же с голодного города не много. Итак, мой совет — идти.
Что ж
за козак тот, который кинул в беде товарища, кинул
его, как собаку, пропасть на чужбине?