Неточные совпадения
— Да, я уж здесь служил при Алексее Петровиче, [Ермолове. (Прим. М. Ю. Лермонтова)] — отвечал
он, приосанившись. — Когда
он приехал на Линию, я был подпоручиком, — прибавил
он, — и при
нем получил два чина
за дела против горцев.
— Вот (
он набил трубку, затянулся и начал рассказывать), вот изволите видеть, я тогда стоял в крепости
за Тереком с ротой — этому скоро пять лет.
Я взял
его за руку и сказал: «Очень рад, очень рад.
Сынишка
его, мальчик лет пятнадцати, повадился к нам ездить: всякий день, бывало, то
за тем, то
за другим.
Раз, для смеха, Григорий Александрович обещался
ему дать червонец, коли
он ему украдет лучшего козла из отцовского стада; и что ж вы думаете? на другую же ночь притащил
его за рога.
А бывало, мы
его вздумаем дразнить, так глаза кровью и нальются, и сейчас
за кинжал.
Говорили про
него, что
он любит таскаться
за Кубань с абреками, и, правду сказать, рожа у
него была самая разбойничья: маленький, сухой, широкоплечий…
Как теперь гляжу на эту лошадь: вороная как смоль, ноги — струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы; а какая сила! скачи хоть на пятьдесят верст; а уж выезжена — как собака бегает
за хозяином, голос даже
его знала!
Через несколько мгновений поднимаю
их — и вижу: мой Карагёз летит, развевая хвост, вольный как ветер, а гяуры далеко один
за другим тянутся по степи на измученных конях.
— Если б у меня был табун в тысячу кобыл, — сказал Азамат, — то отдал бы тебе
его весь
за твоего Карагёза.
— Плохое дело в чужом пиру похмелье, — сказал я Григорию Александровичу, поймав
его за руку, — не лучше ли нам поскорей убраться?
— А Бог
его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например: ведь весь исколот, как решето, штыками, а все махает шашкой, — штабс-капитан после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю: — Никогда себе не прощу одного: черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу все, что я слышал, сидя
за забором;
он посмеялся, — такой хитрый! — а сам задумал кое-что.
Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто не замечает; я заговорю о другом, а
он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь Казбича. Эта история продолжалась всякий раз, как приезжал Азамат. Недели три спустя стал я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает от любви в романах-с. Что
за диво?..
Вот кругом
него собрался народ из крепости —
он никого не замечал; постояли, потолковали и пошли назад; я велел возле
его положить деньги
за баранов —
он их не тронул, лежал себе ничком, как мертвый.
Часовой, который видел, как Азамат отвязал коня и ускакал на
нем, не почел
за нужное скрывать.
А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына не было. Такой хитрец: ведь смекнул, что не сносить
ему головы, если б
он попался. Так с тех пор и пропал: верно, пристал к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную голову
за Тереком или
за Кубанью: туда и дорога!..
— Она
за этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить
за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме меня, — прибавил
он, ударив кулаком по столу. Я и в этом согласился… Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Что
за глаза!
они так и сверкали, будто два угля.
На другой день
он тотчас же отправил нарочного в Кизляр
за разными покупками; привезено было множество разных персидских материй, всех не перечесть.
Вот
он раз и дождался у дороги, версты три
за аулом; старик возвращался из напрасных поисков
за дочерью; уздени
его отстали, — это было в сумерки, —
он ехал задумчиво шагом, как вдруг Казбич, будто кошка, нырнул из-за куста, прыг сзади
его на лошадь, ударом кинжала свалил
его наземь, схватил поводья — и был таков; некоторые уздени все это видели с пригорка;
они бросились догонять, только не догнали.
—
Он вознаградил себя
за потерю коня и отомстил, — сказал я, чтоб вызвать мнение моего собеседника.
— Разумеется, если хотите,
оно и приятно; только все же потому, что сердце бьется сильнее. Посмотрите, — прибавил
он, указывая на восток, — что
за край!
Когда я
ему заметил, что
он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана,
за которым я вовсе не желал лазить в эту бездну,
он отвечал мне: «И, барин!
При повороте встретили мы человек пять осетин;
они предложили нам свои услуги и, уцепясь
за колеса, с криком принялись тащить и поддерживать наши тележки.
Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так
его в лес и подмывает
за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел
за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю,
он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал я, — верно, между
ними черная кошка проскочила!»
— Послушай, Бэла, ведь нельзя же
ему век сидеть здесь, как пришитому к твоей юбке:
он человек молодой, любит погоняться
за дичью, — походит, да и придет; а если ты будешь грустить, то скорей
ему наскучишь.
— Посмотри-ка, Бэла, — сказал я, — у тебя глаза молодые, что это
за джигит: кого это
он приехал тешить?..
Четверть часа спустя Печорин вернулся с охоты; Бэла бросилась
ему на шею, и ни одной жалобы, ни одного упрека
за долгое отсутствие… Даже я уж на
него рассердился.
— Помилуйте, — говорил я, — ведь вот сейчас тут был
за речкою Казбич, и мы по
нем стреляли; ну, долго ли вам на
него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете, что
он не догадывается, что вы частию помогли Азамату? А я бьюсь об заклад, что нынче
он узнал Бэлу. Я знаю, что год тому назад она
ему больно нравилась —
он мне сам говорил, — и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…
Вот раз уговаривает меня Печорин ехать с
ним на кабана; я долго отнекивался: ну, что мне был
за диковинка кабан!
— Выздоровела? — спросил я у штабс-капитана, схватив
его за руку и невольно обрадовавшись.
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза, начала звать Печорина. «Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал
он, взяв ее
за руку. «Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей не хотелось умирать!..
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых, а
он, по причине тяжелой поклажи, не мог
за мной следовать. Мы не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите, я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч человек, достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в этом, то я вполне буду вознагражден
за свой, может быть, слишком длинный рассказ.
Что
за оказия!.. но дурной каламбур не утешение для русского человека, и я, для развлечения, вздумал записывать рассказ Максима Максимыча о Бэле, не воображая, что
он будет первым звеном длинной цепи повестей; видите, как иногда маловажный случай имеет жестокие последствия!..
Множество низеньких домиков, разбросанных по берегу Терека, который разбегается все шире и шире, мелькали из-за дерев, а дальше синелись зубчатою стеной горы, и из-за
них выглядывал Казбек в своей белой кардинальской шапке.
За нею шел человек с большими усами, в венгерке, довольно хорошо одетый для лакея; в
его звании нельзя было ошибиться, видя ухарскую замашку, с которой
он вытряхивал золу из трубки и покрикивал на ямщика.
— Что ты? что ты? Печорин?.. Ах, Боже мой!.. да не служил ли
он на Кавказе?.. — воскликнул Максим Максимыч, дернув меня
за рукав. У
него в глазах сверкала радость.
— Да не зайдет ли
он вечером сюда? — сказал Максим Максимыч, — или ты, любезный, не пойдешь ли к
нему за чем-нибудь?.. Коли пойдешь, так скажи, что здесь Максим Максимыч; так и скажи… уж
он знает… Я тебе дам восьмигривенный на водку…
— Ведь сейчас прибежит!.. — сказал мне Максим Максимыч с торжествующим видом, — пойду
за ворота
его дожидаться… Эх! жалко, что я не знаком с Н…
Максим Максимыч сел
за воротами на скамейку, а я ушел в свою комнату. Признаться, я также с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина; хотя, по рассказу штабс-капитана, я составил себе о
нем не очень выгодное понятие, однако некоторые черты в
его характере показались мне замечательными. Через час инвалид принес кипящий самовар и чайник.
Он наскоро выхлебнул чашку, отказался от второй и ушел опять
за ворота в каком-то беспокойстве: явно было, что старика огорчало небрежение Печорина, и тем более, что
он мне недавно говорил о своей с
ним дружбе и еще час тому назад был уверен, что
он прибежит, как только услышит
его имя.
На другой день утром я проснулся рано; но Максим Максимыч предупредил меня. Я нашел
его у ворот сидящего на скамейке. «Мне надо сходить к коменданту, — сказал
он, — так пожалуйста, если Печорин придет, пришлите
за мной…»
Утро было свежее, но прекрасное. Золотые облака громоздились на горах, как новый ряд воздушных гор; перед воротами расстилалась широкая площадь;
за нею базар кипел народом, потому что было воскресенье; босые мальчики-осетины, неся
за плечами котомки с сотовым медом, вертелись вокруг меня; я
их прогнал: мне было не до
них, я начинал разделять беспокойство доброго штабс-капитана.
Не прошло десяти минут, как на конце площади показался тот, которого мы ожидали.
Он шел с полковником Н…. который, доведя
его до гостиницы, простился с
ним и поворотил в крепость. Я тотчас же послал инвалида
за Максимом Максимычем.
Из-за полуопущенных ресниц
они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразиться.
— Право, мне нечего рассказывать, дорогой Максим Максимыч… Однако прощайте, мне пора… я спешу… Благодарю, что не забыли… — прибавил
он, взяв
его за руку.
— Постой, постой! — закричал вдруг Максим Максимыч, ухватясь
за дверцы коляски, — совсем было забыл… У меня остались ваши бумаги, Григорий Александрович… я
их таскаю с собой… думал найти вас в Грузии, а вот где Бог дал свидеться… Что мне с
ними делать?..
— Максим Максимыч, — сказал я, подошедши к
нему, — а что это
за бумаги вам оставил Печорин?
Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало:
оно давало мне право печатать эти записки, и я воспользовался случаем поставить свое имя над чужим произведением. Дай Бог, чтоб читатели меня не наказали
за такой невинный подлог!
«Ты хозяйский сын?» — спросил я
его наконец. — «Ни». — «Кто же ты?» — «Сирота, убогой». — «А у хозяйки есть дети?» — «Ни; была дочь, да утикла
за море с татарином». — «С каким татарином?» — «А бис
его знает! крымский татарин, лодочник из Керчи».