Неточные совпадения
— Милый мой, мы должны расстаться.
Я решилась. Это тяжело. Но еще тяжелее было бы нам видеть
друг друга.
Я его убийца.
Я убила его для тебя.
Слышишь?
я не отказываюсь от твоей помощи! пусть, мой
друг, это доказывает тебе, что ты остаешься мил
мне…
А через два дня после того, как она уехала, приходил статский, только уже
другой статский, и приводил с собою полицию, и много ругал Марью Алексевну; но Марья Алексевна сама ни в одном слове не уступала ему и все твердила: «
я никаких ваших делов не знаю.
А Верочка, наряженная, идет с матерью в церковь да думает: «к
другой шли бы эти наряды, а на
меня что ни надень, все цыганка — чучело, как в ситцевом платье, так и в шелковом.
— Кушай,
я посижу, посмотрю на тебя. Выкушаешь, принесу
другую чашку.
— Не спи, принесу
другую. — Она вернулась с
другою чашкою такого же прекрасного чаю. — Кушай, а
я опять посижу.
Я не ипокритка и не обманщица, мсье Сторешни́к:
я не хвалюсь и не терплю, чтобы
другие хвалили
меня за то, что у
меня плохо.
Дай
мне силу сделаться опять уличной женщиной в Париже,
я не прошу у тебя ничего
другого,
я недостойна ничего
другого, но освободи
меня от этих людей, от этих гнусных людей!
— Жюли, будь хладнокровнее. Это невозможно. Не он, так
другой, все равно. Да вот, посмотри, Жан уже думает отбить ее у него, а таких Жанов тысячи, ты знаешь. От всех не убережешь, когда мать хочет торговать дочерью. Лбом стену не прошибешь, говорим мы, русские. Мы умный народ, Жюли. Видишь, как спокойно
я живу, приняв этот наш русский принцип.
— Да, могу благодарить моего создателя, — сказала Марья Алексевна: — у Верочки большой талант учить на фортепьянах, и
я за счастье почту, что она вхожа будет в такой дом; только учительница-то моя не совсем здорова, — Марья Алексевна говорила особенно громко, чтобы Верочка услышала и поняла появление перемирия, а сама, при всем благоговении, так и впилась глазами в гостей: — не знаю, в силах ли будет выйти и показать вам пробу свою на фортепьянах. — Верочка,
друг мой, можешь ты выйти, или нет?
— Милое дитя мое, вы удивляетесь и смущаетесь, видя человека, при котором были вчера так оскорбляемы, который, вероятно, и сам участвовал в оскорблениях. Мой муж легкомыслен, но он все-таки лучше
других повес. Вы его извините для
меня,
я приехала к вам с добрыми намерениями. Уроки моей племяннице — только предлог; но надобно поддержать его. Вы сыграете что-нибудь, — покороче, — мы пойдем в вашу комнату и переговорим. Слушайте
меня, дитя мое.
— То-то, батюшка,
я уж и сначала догадывалась, что вы что-нибудь неспросту приехали, что уроки-то уроками, а цель у вас
другая, да
я не то полагала;
я думала, у вас ему
другая невеста приготовлена, вы его у нас отбить хотите, — погрешила на вас, окаянная, простите великодушно.
—
Друг мой, милое мое дитя! о, не дай тебе бог никогда узнать, что чувствую
я теперь, когда после многих лет в первый раз прикасаются к моим губам чистые губы. Умри, но не давай поцелуя без любви!
— Итак (после паузы), вы подобно
мне полагаете, что никто
другой не в состоянии помочь вам, — выслушайте же, что
я могу и хочу сделать для вас; если предлагаемое
мною пособие покажется вам достаточно,
я выскажу условия, на которых согласна оказать его.
Он согласен, и на его лице восторг от легкости условий, но Жюли не смягчается ничем, и все тянет, и все объясняет… «первое — нужно для нее, второе — также для нее, но еще более для вас:
я отложу ужин на неделю, потом еще на неделю, и дело забудется; но вы поймете, что
другие забудут его только в том случае, когда вы не будете напоминать о нем каким бы то ни было словом о молодой особе, о которой» и т. д.
Я не хочу ни властвовать, ни подчиняться,
я не хочу ни обманывать, ни притворяться,
я не хочу смотреть на мнение
других, добиваться того, что рекомендуют
мне другие, когда
мне самой этого не нужно.
Я не привыкла к богатству —
мне самой оно не нужно, — зачем же
я стану искать его только потому, что
другие думают, что оно всякому приятно и, стало быть, должно быть приятно
мне?
Я не была в обществе, не испытывала, что значит блистать, и у
меня еще нет влечения к этому, — зачем же
я стану жертвовать чем-нибудь для блестящего положения только потому, что, по мнению
других, оно приятно?
Я хочу делать только то, чего буду хотеть, и пусть
другие делают так же;
я не хочу ни от кого требовать ничего,
я хочу не стеснять ничьей свободы и сама хочу быть свободна.
Не тем
я развращена, за что называют женщину погибшей, не тем, что было со
мною, что
я терпела, от чего страдала, не тем
я развращена, что тело мое было предано поруганью, а тем, что
я привыкла к праздности, к роскоши, не в силах жить сама собою, нуждаюсь в
других, угождаю, делаю то, чего не хочу — вот это разврат!
—
Мне жаль вас, — сказала Верочка: —
я вижу искренность вашей любви (Верочка, это еще вовсе не любовь, это смесь разной гадости с разной дрянью, — любовь не то; не всякий тот любит женщину, кому неприятно получить от нее отказ, — любовь вовсе не то, — но Верочка еще не знает этого, и растрогана), — вы хотите, чтобы
я не давала вам ответа — извольте. Но предупреждаю вас, что отсрочка ни к чему не поведет:
я никогда не дам вам
другого ответа, кроме того, какой дала нынче.
—
Я заслужу, заслужу
другой ответ, вы спасаете
меня! — он схватил ее руку и стал целовать.
— Или, потом: а
я ему, сестрица, сказал, какие у вас ручки маленькие, а он, сестрица, сказал: «вам болтать хочется, так разве не о чем
другом, полюбопытнее».
Но у
меня есть
другое — желание:
мне хотелось бы, чтобы женщины подружились с моею невестою, — она и о них заботится, как заботится о многом, обо всем.
— Зачем он считается женихом? — зачем! — одного
я не могу сказать вам,
мне тяжело. А
другое могу сказать:
мне жаль его. Он так любит
меня. Вы скажете: надобно высказать ему прямо, что
я думаю о нашей свадьбе —
я говорила; он отвечает: не говорите, это убивает
меня, молчите.
Это
другим странно, а ты не знаешь, что это странно, а
я знаю, что это не странно.
Теперь, Верочка, эти мысли уж ясно видны в жизни, и написаны
другие книги,
другими людьми, которые находят, что эти мысли хороши, но удивительного нет в них ничего, и теперь, Верочка, эти мысли носятся в воздухе, как аромат в полях, когда приходит пора цветов; они повсюду проникают, ты их слышала даже от твоей пьяной матери, говорившей тебе, что надобно жить и почему надобно жить обманом и обиранием; она хотела говорить против твоих мыслей, а сама развивала твои же мысли; ты их слышала от наглой, испорченной француженки, которая таскает за собою своего любовника, будто горничную, делает из него все, что хочет, и все-таки, лишь опомнится, находит, что она не имеет своей воли, должна угождать, принуждать себя, что это очень тяжело, — уж ей ли, кажется, не жить с ее Сергеем, и добрым, и деликатным, и мягким, — а она говорит все-таки: «и даже
мне, такой дурной, такие отношения дурны».
— Однако, — сказала она, смеясь: — мы делаем
друг другу удивительные комплименты.
Я вам: вы, Дмитрий Сергеич, пожалуйста, не слишком-то поднимайте нос; вы
мне: вы смешны с вашими сомнениями, Вера Павловна!
— Что для
меня полезнее! Вы знаете,
я очень не богата. С одной стороны, нерасположение к человеку; с
другой — господство над ним, завидное положение в обществе, деньги, толпа поклонников.
— Благодарю вас. Теперь мое личное дело разрешено. Вернемся к первому, общему вопросу. Мы начали с того, что человек действует по необходимости, его действия определяются влияниями, под которыми происходят; более сильные влияния берут верх над
другими; тут мы и оставили рассуждение, что когда поступок имеет житейскую важность, эти побуждения называются выгодами, игра их в человеке — соображением выгод, что поэтому человек всегда действует по расчету выгод. Так
я передаю связь мыслей?
Мое намерение выставлять дело, как оно было, а не так, как
мне удобнее было бы рассказывать его, делает
мне и
другую неприятность:
я очень недоволен тем, что Марья Алексевна представляется в смешном виде с размышлениями своими о невесте, которую сочинила Лопухову, с такими же фантастическими отгадываниями содержания книг, которые давал Лопухов Верочке, с рассуждениями о том, не обращал ли людей в папскую веру Филипп Эгалите и какие сочинения писал Людовик XIV.
Когда пьеса кончилась и они стали говорить о том, какую выбрать теперь
другую, Верочка уже сказала: «А это
мне казалось самое лучшее.
—
Друг мой,
я отнимаю у вас время, но как же быть.
— Вера Павловна, нечего говорить о моем времени, когда
я ваш
друг.
— Ах, но если бы вы знали, мой
друг, как тяжело, тяжело
мне оставаться здесь. Когда
мне не представлялось близко возможности избавиться от этого унижения, этой гадости,
я насильно держала себя в каком-то мертвом бесчувствии. Но теперь, мой
друг, слишком душно в этом гнилом, гадком воздухе.
—
Друг мой, сколько хлопот вам, сколько потери времени! Чем
я вознагражу вас?
— Вы вознаградите
меня, мой
друг, если не рассердитесь.
— Да, вы и не заметили, — он сказал это так грустно, и потом засмеялся так весело. — Ах, боже мой, как
я глуп, как
я глуп! Простите
меня, мой
друг!
— Да, это был выговор, мой
друг.
Я человек обидчивый и суровый.
— Конечно, не хочу! Что
мне еще слушать? Ведь вы уж все сказали; что дело почти кончено, что завтра оно решится, — видите, мой
друг, ведь вы сами еще ничего не знаете нынче. Что же слушать? До свиданья, мой
друг!
— Нынче поутру Кирсанов дал
мне адрес дамы, которая назначила
мне завтра быть у нее.
Я лично незнаком с нею, но очень много слышал о ней от нашего общего знакомого, который и был посредником. Мужа ее знаю
я сам, — мы виделись у этого моего знакомого много раз. Судя по всему этому,
я уверен, что в ее семействе можно жить. А она, когда давала адрес моему знакомому, для передачи
мне, сказала, что уверена, что сойдется со
мною в условиях. Стало быть, мой
друг, дело можно считать почти совершенно конченным.
— Нет, мой
друг, это возбудит подозрения. Ведь
я бываю у вас только для уроков. Мы сделаем вот что.
Я пришлю по городской почте письмо к Марье Алексевне, что не могу быть на уроке во вторник и переношу его на среду. Если будет написано: на среду утро — значит, дело состоялось; на среду вечер — неудача. Но почти несомненно «на утро». Марья Алексевна это расскажет и Феде, и вам, и Павлу Константинычу.
—
Друг мой, да это было бы еще неосторожнее, чем
мне приехать к вам. Нет, уже лучше
я приеду.
— «Ты кто?» — «Он прежде звал
меня: Вера Павловна, а теперь зовет: мой
друг».
Я хочу, чтоб мои сестры и женихи выбирали только
друг друга.
— Все, что вы говорили в свое извинение, было напрасно.
Я обязан был оставаться, чтобы не быть грубым, не заставить вас подумать, что
я виню или сержусь. Но, признаюсь вам,
я не слушал вас. О, если бы
я не знал, что вы правы! Да, как это было бы хорошо, если б вы не были правы.
Я сказал бы ей, что мы не сошлись в условиях или что вы не понравились
мне! — и только, и мы с нею стали бы надеяться встретить
другой случай избавления. А теперь, что
я ей скажу?
— Пойдемте домой, мой
друг,
я вас провожу. Поговорим.
Я через несколько минут скажу, в чем неудача. А теперь дайте подумать.
Я все еще не собрался с мыслями. Надобно придумать что-нибудь новое. Не будем унывать, придумаем. — Он уже прибодрился на последних словах, но очень плохо.
— Что вас обманывать? Да, нельзя.
Я это хотел сказать вам. Но — терпение, терпение, мой
друг! Будьте тверды! Кто тверд, добьется удачи.
— Ах, мой
друг,
я тверда, но как тяжело.
—
Друг мой, вы несете что-то, — дайте,
я возьму.