Бедный, дорогой папа, простишь ли ты свою джаным, свою голубку? Прости, добрый, прости, милый! прости, мой папа! я не могла поступить иначе… Прости и верь, что
я люблю тебя много, сильно… Прощай и ты, моя родина… моя тихая, улыбающаяся Грузия… Я ухожу от тебя искать новую жизнь в суровых горах Дагестана… Прощай, родной, тихий, благоухающий, розовый Гори!..
Неточные совпадения
— Нина, джаным, [Джаным — по-татарски душа, душенька — самая употребительная ласка на востоке.]
любишь ли
ты меня?
— Деда! — неожиданно прозвучал среди наступившей тишины мой детский звонкий голос, —
ты злой, деда,
я не буду
любить тебя, если
ты не простишь маму и будешь обижать папу! Возьми назад твой кишмиш и твои лепешки;
я не хочу их брать от
тебя, если
ты не будешь таким же добрым, как папа!
— Никто не учит
меня, деда! — смело крикнула
я. — Моя мама, хоть не молится на восток, как
ты и Бэлла, на она
любит вас, и аул твой она
любит, и горы, и скучает без
тебя и молится Богу, когда
ты долго не едешь, и ждет
тебя на кровле… Ах, деда, деда,
ты и не знаешь, как она
тебя любит!
—
Я говорил, дитя мое, с муллою. Он слышал твой разговор и остался доволен твоими мудрыми речами в споре с нашими девушками. Он нашел в
тебе большое сходство с твоею матерью, которую очень
любил за набожную кротость в ее раннем детстве. Ради твоих честных, открытых глазок и твоего мудрого сердечка простил он моей дорогой Марием… Много грехов отпускается той матери, которая сумела сделать своего ребенка таким, как
ты, моя внучка-джаным, моя горная козочка, моя ясная звездочка с восточного неба!
— Юлико! — совсем уже ласково обратилась
я к нему, — а твоя мама, разве она
тебя не
любила?
— Юлико! — сказала
я ему как-то, сидя на том же неизменном обрыве и не сводя глаз с таинственно мерцающего огонька, —
ты меня очень
любишь?
— Ну вот,
ты успокоилась.
Я буду говорить
тебе ты, потому что
люблю тебя, как Дато, а Дато
я говорил
ты.
— Говори
мне ты, — разрешила
я и потом жалобно добавила с полными слез глазами: — и
люби меня, пожалуйста, потому что
меня никто больше не
любит.
— Неправда, Нина,
тебя любит твой отец…
Ты это знаешь! А вот у
меня никого нет, и никто не
любил меня никогда во всю жизнь.
— Ниночка, будешь ли
ты любить меня? — услышала
я ласковый голос баронессы.
— Нет, нет, — испуганно зашептал умирающий, — не уходи от
меня.
Я никого не хочу, кроме
тебя… Бабушка, наверное, не
любит уже
меня больше…
Я невольно обманул ее… Она думала, что
я буду здоровым и сильным, а
я ухожу в небо, как Дато.
Я — последний оглы-Джамата… Последний из князей Горийских… Когда умрет дядя Георгий, не будет больше рода Джаваха… Забудут героев, павших за родину наших отцов и дедов… Не будет рода Джаваха…
— Юлико, — вскрикнула
я, прислушиваясь к его слабеющему говору, —
я позову бабушку, она
тебя все-таки
любит!
— Нет, — горько улыбнулся он, — не
любит она
меня, никто
меня не
любит…
Я чужой, никому не нужный… и
я никого не
люблю, Нина… никого, кроме
тебя, моя королева…
— Нет, Юлико, — чуть не плача, вскричала
я, —
ты больше не будешь моим пажом,
ты брат мой. Милый брат!
я так часто была несправедлива к
тебе… Прости
мне,
я буду
любить тебя… буду
любить больше Барбале, больше дедушки, тети Бэллы…
Ты будешь первым после папы… Живи только, бедный, маленький, одинокий Юлико!
— Папа-радость! — могла
я только выговорить и с силой прижалась к его груди. —
Любишь ты меня?
—
Люблю ли
я тебя? — вскричал он, —
тебя — мою малюточку, мою девочку, мою дочурку-джаным!..
Люблю ли
я тебя? И
ты можешь это спрашивать, злая крошка?
— Бедный маленький сазандар! У
меня тоже нет матери, но у
меня есть отец. Он держит духан у аула. Он армянин. Знаешь
ты духан армянина Аршака? Нет, не знаешь? Это отец мой… Пойдем со
мною, миленький сазандар… Мы накормим
тебя в нашем духане, а
ты нам споешь за это свои песни.
Я люблю песни, и гости в духане тоже будут их слушать и дадут
тебе блестящие абазы… Пойдем, миленький сазандар.
—
Я твой друг, папа, и
люблю тебя больше всего в мире, — пылко восклицала
я.
— Больше
тебе ничего не запрещено твоей религией? — вмешалась в разговор хорошенькая миниатюрная девочка, удивительно похожая на белокурых ангелов, изображаемых на картинках, — а то
я очень
люблю пирожные…
— Ну, вот еще! — засмеялась она, —
тебе все это кажется…
ты преувеличиваешь, потому что очень
меня любишь.
— Позволь, дай договорить мне.
Я люблю тебя. Но я говорю не о себе; главные лица тут — наш сын и ты сама. Очень может быть, повторяю, тебе покажутся совершенно напрасными и неуместными мои слова; может быть, они вызваны моим заблуждением. В таком случае я прошу тебя извинить меня. Но если ты сама чувствуешь, что есть хоть малейшие основания, то я тебя прошу подумать и, если сердце тебе говорит, высказать мне…
— Я тебя любил,
я люблю тебя без ума, без памяти — и как подумаю я теперь, что ты этак, ни с того ни с сего, здорово живешь, меня покидаешь да по свету скитаться станешь — ну, и представляется мне, что не будь я голяк горемычный, не бросила ты бы меня!
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: //
Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас
я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто
любит более
тебя, // Пусть пишет далее
меня».
Поцелуй
меня, душа, смерть
люблю тебя!