И ни одного упрека, ни одного,
за все те мученья… которые я доставила ему. Сколько ласки, сколько любви, сколько нежности!.. О, мой отец, мой дорогой отец, мой любимый!.. Чем только искупить мне мою вину перед тобою, мой необдуманный поступок?.. И я бранила себя и целовала его руки, эти нежные руки, гладившие мои щеки, мокрые от детских, сладостных слез…
Неточные совпадения
А говорил он много и долго… Говорил
все об одном и
том же: о
том, как упрекает и стыдит его при каждой встрече старик-мулла
за то, что он отдал свою дочь «урусу», [Горцы называют русских и грузин, вообще христиан — урусами.] что допустил ее отречься от веры Аллаха и спокойно пережил ее поступок.
Страшен был крик деда Магомета… он потряс, казалось, не только кровлю нашего дома, но и
весь Гори и диким эхом раскатился в горах, по
ту сторону Куры. Вслед
за первым воплем раздался второй и третий… Потом дед внезапно затих и, упав на пол, лежал без движения, широко разметав свои сильные руки.
Он стоит передо мною,
весь закапанный кровью, со связанными
за спиной руками, испуганный насмерть
тем, что его ожидает.
Потом, когда он кончил,
все подняли бокалы в честь моего отца. Мне было дивно хорошо в эту минуту. Я готова была прыгать и смеяться и целовать деда Магомета
за то, что он так хвалит моего умного, доброго, прекрасного папу!
Я молча спрыгнула с ее постели и пошла к себе. Мне было стыдно и больно
за то, что я не сумела скрыть моего порыва перед
всеми этими злыми, безжалостными девчонками. Молча легла я в свою постель, зарылась в подушку с глазами полными слез, и… тотчас же в моей памяти возникли дорогие картины…
Между
тем, пары двинулись в столовую. Сегодня меня уже не так оглядывали старшие и младшие классы: событие поступления новенькой
за полусуточной давностью, казалось, потеряло
весь свой интерес.
Первый урок был батюшкин. Я узнала это
за столом, в
то время как с трудом заставляла себя выпить жидкий, отдающий мочалою чай и съесть казенную сухую булку. Узнала и
то, что Закону Божию
все учились прилежно и что дружно «обожали» батюшку, относившегося равно отечески-справедливо ко
всему классу. Сегодня меня, казалось, оставили в покое, только рыженькая Запольская сердито-насмешливо бросила в мою сторону...
Моя жизнь в институте потекла ровно и гладко. Девочки полюбили меня
все,
за исключением Крошки. Она дулась на меня
за мои редкие успехи по научным предметам и
за то исключительное внимание, которое оказывал мне теперь класс. Еще Маня Иванова не взлюбила меня потому только, что была подругой Крошки. Остальные девочки горячо привязались ко мне. Равнодушной оставалась разве только апатичная Рен — самая большая и самая ленивая изо
всех седьмушек.
Так же несомненно, как нужно отдать долг, нужно было держать родовую землю в таком положении, чтобы сын, получив ее в наследство, сказал так же спасибо отцу, как Левин говорил спасибо деду
за всё то, что он настроил и насадил.
И в пример приводит какого-то ближнего помещика, который, будучи разбит параличом, десять лет лежал недвижим в кресле, но и
за всем тем радостно мычал, когда ему приносили оброк…
— Вижу, — сказала она, — и от этого мне больнее становится
за все то, что я сделала со всеми вами. Что было с бабушкой!
Неточные совпадения
Но в них не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет
за двух.
Татьяна в лес; медведь
за нею; // Снег рыхлый по колено ей; //
То длинный сук ее
за шею // Зацепит вдруг,
то из ушей // Златые серьги вырвет силой; //
То в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; //
То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит
за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он
всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что
за грудь! // Что
за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он
за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье // И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил
за три с полтиной, // В придачу взяв еще
за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий
том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во
всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.