К этому я должен для краткости присовокупить, что, быть может, весьма ученый преподаватель истории во втором классе, где я пробыл два года, буквально
из году в год, стоя перед нами и пошатываясь за спинкою стула, вдохновенно повторял рассказы о рыжих германцах, которые на своих пирах старались отпивать ступеньки лестницы, поставленной на бочку с пивом.
Неточные совпадения
Этого Ипата, взятого по бездетности и бесприютности
из Скворчего
в число новосельских дворовых, я знал уже более
года.
Я не раз слыхал, что
в свое время Иван Неофитович был одним
из лучших танцоров на балах Московского Благородного Собрания. Он прекрасно владел французским языком и всю жизнь до глубокой старости с зеленым зонтиком на глазах продолжал читать «Journal des Debats. Высокого роста, но и когда я его помню, человеком
лет 45-ти, он уже был нетверд на ногах и ходил, как люди сильно выпившие, зигзагами.
Раз
в год в доме у нас происходил великий переполох, когда заранее объявлялся день приезда дедушки Василия Петровича,
из его села Клейменова, где он проводил
лето. Зимою дедушка проживал
в собственном доме
в Орле, где пользовался общим уважением и вниманием властей.
Так как многочисленная прислуга
в лакейских только за каких-нибудь 40, 50
лет ушла от лаптей, а слова: «Малый, дай огня да льду, позови старосту», раздавались поминутно, то понятно, что,
из опасения наноса
в хоромы налипнувшей грязи,
в большинстве передних была наложена солома для обтирания ног.
Кажется,
в течение того же
года отец взял его
из школы, и дальнейшая судьба его мне неизвестна.
Но вот начались и самые экзамены, и сдавались мною один за другим весьма успешно, хотя и с возрастающим чувством томительного страха перед греческим языком. Мучительное предчувствие меня не обмануло, и
в то время, когда Ап. Григорьев радостный принес
из университета своим старикам известие, что кончил курс первым кандидатом, я, получив единицу у Гофмана
из греческого языка, остался на третьем курсе еще на
год.
— Ну, брат, — заметил отец, — перспектива незавидная. Я надеялся, что
из него выйдет военный ученый, а он попросту сказать — куропаточник. Ступай, коли охота берет; будешь от меня получать 300 руб.
в год, и отпускаю тебе
в услужение сына Васинькиной кормилицы Юдашку, а при производстве пришлю верховую лошадь.
Даже о точных основаниях крестьянской реформы он все еще как бы не приобрел окончательного и твердого понятия и узнавал о них, так сказать,
из года в год, приумножая свои знания практически и невольно, а между тем сам был помещиком.
Из года в год актерство помещалось в излюбленных своих гостиницах и меблирашках, где им очищали места содержатели, предупрежденные письмами, хотя в те времена и это было лишнее: свободных номеров везде было достаточно, а особенно в таких больших гостиницах, как «Челыши».
Следующие четыре дня (с 9 по 12 декабря) мы употребили на переход по реке Уленгоу. Река эта берет начало с Сихотэ-Алиня и течет сначала к юго-востоку, потом к югу, километров 30 опять на юго-восток и последние 5 км снова на юг. В средней части Уленгоу разбивается на множество мелких ручьев, теряющихся в лесу среди камней и бурелома. Вследствие
из года в год не прекращающихся пожаров лес на горах совершенно уничтожен. Он сохранился только по обоим берегам реки и на островах между протоками.
Отыскали покладистых старичков, те под пьяную руку подмахнули за все общество уставную грамоту, и дело пошло гулять по всем мытарствам. Мастеровые и крестьяне всеми способами старались доказать неправильность составленной уставной грамоты и то, что общество совсем не уполномачивало подписывать ее каких-то сомнительных старичков. Так дело и тянулось
из года в год. Мужики нанимали адвокатов, посылали ходоков, спорили и шумели с мировым посредником, но из этого решительно ничего не выходило.
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (Что было также
в прежни
леты, // Во время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков //
Из лож и кресельных рядов.
В свою деревню
в ту же пору // Помещик новый прискакал // И столь же строгому разбору //
В соседстве повод подавал. // По имени Владимир Ленской, // С душою прямо геттингенской, // Красавец,
в полном цвете
лет, // Поклонник Канта и поэт. // Он
из Германии туманной // Привез учености плоды: // Вольнолюбивые мечты, // Дух пылкий и довольно странный, // Всегда восторженную речь // И кудри черные до плеч.
Как часто летнею порою, // Когда прозрачно и светло // Ночное небо над Невою // И вод веселое стекло // Не отражает лик Дианы, // Воспомня прежних
лет романы, // Воспомня прежнюю любовь, // Чувствительны, беспечны вновь, // Дыханьем ночи благосклонной // Безмолвно упивались мы! // Как
в лес зеленый
из тюрьмы // Перенесен колодник сонный, // Так уносились мы мечтой // К началу жизни молодой.
Гонимы вешними лучами, // С окрестных гор уже снега // Сбежали мутными ручьями // На потопленные луга. // Улыбкой ясною природа // Сквозь сон встречает утро
года; // Синея блещут небеса. // Еще прозрачные леса // Как будто пухом зеленеют. // Пчела за данью полевой // Летит
из кельи восковой. // Долины сохнут и пестреют; // Стада шумят, и соловей // Уж пел
в безмолвии ночей.
Но чай несут: девицы чинно // Едва за блюдечки взялись, // Вдруг из-за двери
в зале длинной // Фагот и флейта раздались. // Обрадован музыки громом, // Оставя чашку чаю с ромом, // Парис окружных городков, // Подходит к Ольге Петушков, // К Татьяне Ленский; Харликову, // Невесту переспелых
лет, // Берет тамбовский мой поэт, // Умчал Буянов Пустякову, // И
в залу высыпали все, // И бал блестит во всей красе.