Напрасно говорю я себе, что я не мог ожидать такой мгновенной развязки, что она меня самого поразила своей внезапностью, что я не подозревал, какое существо
была Вера. Она, точно, умела молчать до последней минуты. Мне следовало бежать, как только я почувствовал, что люблю ее, люблю замужнюю женщину; но я остался — и вдребезги разбилось прекрасное создание, и с немым отчаянием гляжу я на дело рук своих.
Неточные совпадения
Руки у ней
были невелики, но не очень красивы: у людей с талантами таких рук не бывает… и действительно, за
Верой Николаевной никаких особенных талантов не водилось.
У
Веры Николаевны
была странная привычка думать вслух; по ночам она во сне громко и явственно говорила о том, что ее поразило в течение дня.
Пришли мне на память слова Ельцовой, что я не гожусь для ее
Веры… «Стало
быть, ты годился», — подумал я, сызбока посматривая на Приимкова. Он у меня пробыл несколько часов. Он очень хороший, милый малый, так скромно говорит, так добродушно смотрит; его нельзя не полюбить… но умственные способности его не развились с тех пор, как мы его знали. Я непременно к нему поеду, может
быть, завтра же. Чрезвычайно любопытно мне посмотреть, что такое вышло из
Веры Николаевны?
Вера Николаевна и одета
была девочкой: вся в белом, с голубым поясом и тоненькой золотой цепочкой на шее.
— Я с удовольствием… — начал
было Приимков, но
Вера Николаевна его перебила.
Вера Николаевна не шевелилась; раза два я украдкой взглянул на нее: глаза ее внимательно и прямо
были устремлены на меня; ее лицо мне показалось бледным.
— Стало
быть,
Вера Николаевна, — начал я, — вы теперь видите, что я
был прав, когда…
Прощаясь с
Верой Николаевной, я пожал ей руку; рука у ней
была холодна.
Она не поднимала глаз и продолжала то чертить зонтиком, то стирать начерченное. Вдруг раздались проворные детские шаги: Наташа вбежала в беседку.
Вера Николаевна выпрямилась, встала и, к удивлению моему, с какой-то порывистой нежностью обняла свою дочь… Это не в ее привычках. Потом явился Приимков. Седовласый, но аккуратный младенец Шиммель уехал до света, чтоб не пропустить урока. Мы пошли
пить чай.
Вера попросила его
спеть какую-нибудь студенческую песню, и он
спел ей: «Knaster, den gelben», но на последней ноте сфальшил.
Не
буду отрицать впечатления, произведенного на меня
Верой, но опять-таки скажу: во всем этом нет ничего необыкновенного.
Ты один, может
быть, на земле помнишь о
Вере, и ты судишь о ней легкомысленно и ложно: этого я допустить не могу.
«Видно, гости», — подумал я. Потеряв всякую надежду видеть
Веру, я выбрался из сада и проворными шагами пошел домой. Ночь
была темная, сентябрьская, но теплая и без ветра. Чувство не столько досады, сколько печали, которое овладело
было мною, рассеялось понемногу, и я пришел к себе домой немного усталый от быстрой ходьбы, но успокоенный тишиною ночи, счастливый и почти веселый. Я вошел в спальню, отослал Тимофея, не раздеваясь бросился на постель и погрузился в думу.
Вера умерла. Я
был на ее похоронах. С тех пор я покинул всё и поселился здесь навсегда.
Прощай! Прежде я прибавил бы:
будь счастлив; теперь скажу тебе: старайся жить, оно не так легко, как кажется. Вспоминай обо мне, не в часы печали — в часы раздумья, и сохраняй в душе твоей образ
Веры во всей его чистой непорочности… Еще раз прощай!
— За ним потащилась Крицкая; она заметила, что Борюшка взволнован… У него вырвались какие-то слова о Верочке… Полина Карповна приняла их на свой счет. Ей, конечно, не поверили — знают ее — и теперь добираются правды, с кем
была Вера, накануне рождения, в роще… Со дна этого проклятого обрыва поднялась туча и покрыла всех нас… и вас тоже.
Неточные совпадения
Он
был любим… по крайней мере // Так думал он, и
был счастлив. // Стократ блажен, кто предан
вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил // И забываться запретил!
— Да уж в работниках не
будете иметь недостатку. У нас целые деревни пойдут в работы: бесхлебье такое, что и не запомним. Уж вот беда-то, что не хотите нас совсем взять, а отслужили бы
верою вам, ей-богу, отслужили. У вас всякому уму научишься, Константин Федорович. Так прикажите принять в последний раз.
— Это — другое дело, Афанасий Васильевич. Я это делаю для спасения души, потому что в убеждении, что этим хоть сколько-нибудь заглажу праздную жизнь, что как я ни дурен, но молитвы все-таки что-нибудь значат у Бога. Скажу вам, что я молюсь, — даже и без
веры, но все-таки молюсь. Слышится только, что
есть господин, от которого все зависит, как лошадь и скотина, которою пашем, знает чутьем того, <кто> запрягает.
Вера больна, очень больна, хотя в этом и не признается; я боюсь, чтобы не
было у нее чахотки или той болезни, которую называют fievre lente [Fievre lente — медленная, изнурительная лихорадка.] — болезнь не русская вовсе, и ей на нашем языке нет названия.
Нынче поутру
Вера уехала с мужем в Кисловодск. Я встретил их карету, когда шел к княгине Лиговской. Она мне кивнула головой: во взгляде ее
был упрек.