Неточные совпадения
Дарья Михайловна, по их словам, была и горда, и безнравственна, и тиранка страшная; а главное — она позволяла
себе такие вольности в разговоре, что ужасти!
«Quel dommage, — подумала про
себя старая француженка, взбираясь на ступеньки балкона вслед за Волынцевым и Натальей, — quel dommage que ce charmant garcon ait si peu de ressources dans la conversation», [«Как жаль, что этот очаровательный молодой человек
так ненаходчив в разговоре» (фр.).] — что по-русски можно
так перевести: ты, мой милый, мил, но плох немножко.
— Себялюбие, —
так заключил он, — самоубийство. Себялюбивый человек засыхает словно одинокое, бесплодное дерево; но самолюбие, как деятельное стремление к совершенству, есть источник всего великого… Да! человеку надо надломить упорный эгоизм своей личности, чтобы дать ей право
себя высказывать!
— Вы очень снисходительны, — промолвила она, — но что, бишь, я хотела сказать? О чем мы говорили? Да! о Лежневе. У меня с ним дело по размежеванию. Я его несколько раз приглашала к
себе, и даже сегодня я его жду; но он, бог его знает, не едет…
такой чудак!
И Рудин
так безнадежно махнул рукою и
так печально поник головою, что Наталья невольно спросила
себя: полно, его ли восторженные, дышащие надеждой речи она слышала накануне?
Он осыпал самого
себя упреками, доказывал, что рассуждать наперед о том, что хочешь сделать,
так же вредно, как накалывать булавкой наливающийся плод, что это только напрасная трата сил и соков.
Она встала и, порывисто поправив на
себе платье, объявила Наталье, что пора идти домой, тем более что monsieur Volinsoff (
так она называла Волынцева) хотел быть к завтраку.
— Не люблю я этого умника, — говаривал он, — выражается он неестественно, ни дать ни взять, лицо из русской повести; скажет: «Я», и с умилением остановится… «Я, мол, я…» Слова употребляет все
такие длинные. Ты чихнешь, он тебе сейчас станет доказывать, почему ты именно чихнул, а не кашлянул… Хвалит он тебя, точно в чин производит… Начнет самого
себя бранить, с грязью
себя смешает — ну, думаешь, теперь на свет божий глядеть не станет. Какое! повеселеет даже, словно горькой водкой
себя попотчевал.
А Наталья пошла к
себе в комнату. Долго сидела она в недоумении на своей кроватке, долго размышляла о последних словах Рудина и вдруг сжала руки и горько заплакала. О чем она плакала — Бог ведает! Она сама не знала, отчего у ней
так внезапно полились слезы. Она утирала их, но они бежали вновь, как вода из давно накопившегося родника.
— Дарья Михайловна, во-первых, эгоистка и живет для
себя; а во-вторых, она
так уверена в своем уменье воспитывать детей, что ей и в голову не приходит беспокоиться о них.
— Я. Это странно, не правда ли? А между тем оно
так… Ну-с, вот я и влюбился тогда в одну очень миленькую девочку… Да что вы на меня
так глядите? Я бы мог сказать вам о
себе вещь гораздо более удивительную.
— Я понимаю, — промолвила Наталья, — кто стремится к великой цели, уже не должен думать о
себе; но разве женщина не в состоянии оценить
такого человека? Мне кажется, напротив, женщина скорее отвернется от эгоиста… Все молодые люди, эти юноши, по-вашему, все — эгоисты, все только
собою заняты, даже когда любят. Поверьте, женщина не только способна понять самопожертвование: она сама умеет пожертвовать
собою.
Возвратясь домой, Волынцев был
так уныл и мрачен,
так неохотно отвечал своей сестре и
так скоро заперся к
себе в кабинет, что она решилась послать гонца за Лежневым. Она прибегала к нему во всех затруднительных случаях. Лежнев велел ей сказать, что приедет на следующий день.
А Рудин долго еще стоял на плотине. Наконец он встрепенулся, медленными шагами добрался до дорожки и тихо пошел по ней. Он был очень пристыжен… и огорчен. «Какова? — думал он. — В восемнадцать лет!.. Нет, я ее не знал… Она замечательная девушка. Какая сила воли!.. Она права; она стоит не
такой любви, какую я к ней чувствовал… Чувствовал?.. — спросил он самого
себя. — Разве я уже больше не чувствую любви?
Так вот как это все должно было кончиться! Как я был жалок и ничтожен перед ней!»
Я расстаюсь с вами, вероятно, навсегда, и оставить вам о
себе память еще хуже той, которую я заслуживаю, было бы слишком горько. Вот для чего я пишу к вам. Я не хочу ни оправдываться, ни обвинять кого бы то ни было, кроме самого
себя: я хочу, по мере возможности, объясниться… Происшествия последних дней были
так неожиданны,
так внезапны…
Но когда она ее призвала к
себе и принялась бранить ее — вовсе не
так, как бы следовало ожидать от европейской женщины, а довольно крикливо и неизящно, — твердые ответы Натальи, решимость ее взоров и движений смутили, даже испугали Дарью Михайловну.
Ей
так горько, и противно, и пошло казалось жить,
так стыдно ей стало самой
себя, своей любви, своей печали, что в это мгновение она бы, вероятно, согласилась умереть…
— Знаю, брат, что не в том; а впрочем, в чем оно состоит-то?.. Но если б ты видел Курбеева! Ты, пожалуйста, не воображай его
себе каким-нибудь пустым болтуном. Говорят, я был красноречив когда-то. Я перед ним просто ничего не значу. Это был человек удивительно ученый, знающий, голова, творческая, брат, голова в деле промышленности и предприятий торговых. Проекты самые смелые, самые неожиданные
так и кипели у него на уме. Мы соединились с ним и решились употребить свои силы на общеполезное дело…
— Молчи! — продолжал Лежнев. — Каждый остается тем, чем сделала его природа, и больше требовать от него нельзя! Ты назвал
себя Вечным Жидом… А почему ты знаешь, может быть, тебе и следует
так вечно странствовать, может быть, ты исполняешь этим высшее, для тебя самого неизвестное назначение: народная мудрость гласит недаром, что все мы под Богом ходим. Ты едешь, — продолжал Лежнев, видя, что Рудин брался за шапку. — Ты не останешься ночевать?
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам
собой.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж
собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, // Меня стесняет сожаленье; // Простите мне: я
так люблю // Татьяну милую мою!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его
так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд
себя призвав, // Он обвинял
себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной //
Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать
себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж
собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый день верхом // И скоро стали неразлучны. //
Так люди (первый каюсь я) // От делать нечего друзья.