Неточные совпадения
— Не беспокойся, — промолвила Александра Павловна, — все будет сделано. Вот я
тебе чаю и сахару принесла. Если захочется, выпей… Ведь самовар у вас есть? — прибавила она, взглянув
на старика.
—
На что
тебе васильков? венки, что ль, плесть? — возразила девушка, — да ну, ступай же, право…
— Да так же, не нужно. Стоит только взять лист бумаги и написать наверху: Дума; потом начать так: Гой,
ты доля моя, доля! или: Седе казачина Наливайко
на кургане!,а там: По-пид горою, no-пид зеленою, грае, грае воропае, гоп! гоп! или что-нибудь в этом роде. И дело в шляпе. Печатай и издавай. Малоросс прочтет, подопрет рукою щеку и непременно заплачет, — такая чувствительная душа!
«Quel dommage, — подумала про себя старая француженка, взбираясь
на ступеньки балкона вслед за Волынцевым и Натальей, — quel dommage que ce charmant garcon ait si peu de ressources dans la conversation», [«Как жаль, что этот очаровательный молодой человек так ненаходчив в разговоре» (фр.).] — что по-русски можно так перевести:
ты, мой милый, мил, но плох немножко.
— Что
ты? — спросила Дарья Михайловна и, слегка обратясь к Рудину, прибавила вполголоса: — N'est-ce pas, comme il ressemble â Canning? [Не правда ли, как он похож
на Каннинга? (фр.)]
—
Тебе нечего от меня скрывать, — сказала ей однажды Дарья Михайловна, — а то бы
ты скрытничала:
ты таки себе
на уме…
— Не люблю я этого умника, — говаривал он, — выражается он неестественно, ни дать ни взять, лицо из русской повести; скажет: «Я», и с умилением остановится… «Я, мол, я…» Слова употребляет все такие длинные.
Ты чихнешь, он
тебе сейчас станет доказывать, почему
ты именно чихнул, а не кашлянул… Хвалит он
тебя, точно в чин производит… Начнет самого себя бранить, с грязью себя смешает — ну, думаешь, теперь
на свет божий глядеть не станет. Какое! повеселеет даже, словно горькой водкой себя попотчевал.
«Эге! да и
ты куц!» — подумал Пигасов; а у Натальи душа замерла от страха. Дарья Михайловна долго, с недоумением посмотрела
на Волынцева и, наконец, первая заговорила: начала рассказывать о какой-то необыкновенной собаке ее друга, министра NN…
— Что —
ты нездоров? — спросил он, усаживаясь
на кресла возле дивана.
— Как
тебе сказать? с одной стороны, пожалуй, это, точно, философия — а с другой, уж это совсем не то.
На философию всякий вздор сваливать тоже не приходится.
— Вы так часто говорили о самопожертвовании, — перебила она, — но знаете ли, если б вы сказали мне сегодня, сейчас: «Я
тебя люблю, но я жениться не могу, я не отвечаю за будущее, дай мне руку и ступай за мной», — знаете ли, что я бы пошла за вами, знаете ли, что я
на все решилась? Но, верно, от слова до дела еще далеко, и вы теперь струсили точно так же, как струсили третьего дня за обедом перед Волынцевым!
— Он меня оскорбил, — продолжал Волынцев, расхаживая по комнате… — Да! он оскорбил меня.
Ты сам должен с этим согласиться.
На первых порах я не нашелся: он озадачил меня; да и кто мог ожидать этого? Но я ему докажу, что шутить со мной нельзя… Я его, проклятого философа, как куропатку застрелю.
— Уедешь… вот это другое дело! Вот с этим я согласен. И знаешь ли, что я
тебе предлагаю? Поедем-ка вместе —
на Кавказ или так просто в Малороссию, галушки есть. Славное, брат, дело!
— Что тут сказать! — возразил Лежнев, — воскликнуть по-восточному: «Аллах! Аллах!» — и положить в рот палец от изумления — вот все, что можно сделать. Он уезжает… Ну! дорога скатертью. Но вот что любопытно: ведь и это письмо он почел за долг написать, и являлся он к
тебе по чувству долга… У этих господ
на каждом шагу долг, и все долг — да долги, — прибавил Лежнев, с усмешкой указывая
на post-scriptum.
— Погоди, брат: дай ему убраться. К чему
тебе опять с ним сталкиваться? Ведь он исчезает — чего
тебе еще? Лучше поди-ка ляг да усни; ведь
ты, чай, всю ночь с боку
на бок проворочался. А теперь дела твои поправляются…
— Разумеется,
на Наталье… Вот приятель привез это известие из Москвы, и письмо к
тебе есть… Слышишь, Мишук? — прибавил он, схватив сына
на руки, — дядя твой женится!.. Экая флегма злодейская! и тут только глазами хлопает!
— Пигасов? — проговорил Лежнев. — Я оттого именно и заступился так горячо за Рудина, что Пигасов был тут. Он смеет называть Рудина лизоблюдом! А по-моему, его роль, роль Пигасова, во сто раз хуже. Имеет независимое состояние, надо всем издевается, а уж как льнет к знатным да к богатым! Знаешь ли, что этот Пигасов, который с таким озлоблением всё и всех ругает, и
на философию нападает, и
на женщин, — знаешь ли
ты, что он, когда служил, брал взятки, и как еще! А! Вот то-то вот и есть!
— А вот, батюшка, — заговорил мужик и еще сильнее задергал вожжами, — как
на взволочок взберемся, версты две останется, не боле… Ну,
ты! думай… Я
тебе подумаю, — прибавил он тоненьким голосом, принимаясь стегать правую пристяжную.
—
Ты знаешь, — начал опять, с ударением
на слове «
ты» и с улыбкою, Рудин, — во мне сидит какой-то червь, который грызет меня и гложет и не даст мне успокоиться до конца. Он наталкивает меня
на людей — они сперва подвергаются моему влиянию, а потом…
— Как
ты говоришь, выдержки во мне не было!.. Строить я никогда ничего не умел; да и мудрено, брат, строить, когда и почвы-то под ногами нету, когда самому приходится собственный свой фундамент создавать! Всех моих похождений, то есть, собственно говоря, всех моих неудач, я
тебе описывать не буду. Передам
тебе два-три случая… те случаи из моей жизни, когда, казалось, успех уже улыбался мне, или нет, когда я начинал надеяться
на успех — что не совсем одно и то же…
— Знаю, брат, что не в том; а впрочем, в чем оно состоит-то?.. Но если б
ты видел Курбеева!
Ты, пожалуйста, не воображай его себе каким-нибудь пустым болтуном. Говорят, я был красноречив когда-то. Я перед ним просто ничего не значу. Это был человек удивительно ученый, знающий, голова, творческая, брат, голова в деле промышленности и предприятий торговых. Проекты самые смелые, самые неожиданные так и кипели у него
на уме. Мы соединились с ним и решились употребить свои силы
на общеполезное дело…
— Вот видишь ли, — начал Рудин, — я однажды подумал
на досуге… досуга-то у меня всегда много было… я подумал: сведений у меня довольно, желания добра… послушай, ведь и
ты не станешь отрицать во мне желания добра?
— Преподавателя русской словесности. Скажу
тебе, ни за одно дело не принимался я с таким жаром, как за это. Мысль действовать
на юношество меня воодушевила. Три недели просидел я над составлением вступительной лекции.
Не червь в
тебе живет, не дух праздного беспокойства: огонь любви к истине в
тебе горит, и, видно, несмотря
на все твои дрязги, он горит в
тебе сильнее, чем во многих, которые даже не считают себя эгоистами, а
тебя, пожалуй, называют интриганом.
Да я первый
на твоем месте давно бы заставил замолчать в себе этого червя и примирился бы со всем; а в
тебе даже желчи не прибавилось, и
ты, я уверен, сегодня же, сейчас, готов опять приняться за новую работу, как юноша.
— Наши дороги разошлись, — продолжал Лежнев, — может быть, именно оттого, что, благодаря моему состоянию, холодной крови да другим счастливым обстоятельствам, ничто мне не мешало сидеть сиднем да оставаться зрителем, сложив руки, а
ты должен был выйти
на поле, засучить рукава, трудиться, работать.
Ведь мы говорим с
тобой почти одним языком, с полунамека понимаем друг друга,
на одних чувствах выросли.