Неточные совпадения
— Очень просто. Мне было восемнадцать лет, когда я первый раз приволокнулся за одной весьма миленькой барышней; но я ухаживал за ней так,
как будто дело
это было мне не внове: точно так,
как я ухаживал потом за другими. Собственно говоря, в первый и последний раз я влюбился лет шести в свою няню; но
этому очень давно. Подробности наших отношений изгладились из моей памяти, да если б я их и помнил, кого
это может интересовать?
В
этом письме, написанном безграмотным языком и неопрятным почерком, княгиня просила матушку оказать ей покровительство: матушка моя, по словам княгини, была хорошо знакома с значительными людьми, от которых зависела ее участь и участь ее детей, так
как у ней были очень важные процессы.
В комнате, куда мы вошли, мебель была немного получше и расставлена с большим вкусом. Впрочем, в
это мгновенье я почти ничего заметить не мог: я двигался
как во сне и ощущал во всем составе своем какое-то до глупости напряженное благополучие.
Мне было хорошо,
как рыбе в воде, и я бы век не ушел из
этой комнаты, не покинул бы
этого места.
После обеда я отправился в сад, но без ружья. Я дал было себе слово не подходить к «засекинскому саду», но неотразимая сила влекла меня туда — и недаром. Не успел я приблизиться к забору,
как увидел Зинаиду. На
этот раз она была одна. Она держала в руках книжку и медленно шла по дорожке. Она меня не замечала.
Помню я,
как наши обе головы вдруг очутились в душной, полупрозрачной, пахучей мгле,
как в
этой мгле близко и мягко светились ее глаза и горячо дышали раскрытые губы, и зубы виднелись, и концы ее волос меня щекотали и жгли.
И во мне исчезли мои молнии. Я почувствовал большую усталость и тишину… но образ Зинаиды продолжал носиться, торжествуя, над моею душой. Только он сам,
этот образ, казался успокоенным:
как полетевший лебедь — от болотных трав, отделился он от окружавших его других неблаговидных фигур, и я, засыпая, в последний раз припал к нему с прощальным и доверчивым обожанием…
Так
как я знал, что заботы матушки о моих занятиях ограничатся
этими немногими словами, то я и не почел нужным возражать ей; но после чаю отец меня взял под руку и, отправившись вместе со мною в сад, заставил меня рассказать все, что я видел у Засекиных.
В другой раз я в качестве молодого демократа пустился в его присутствии рассуждать о свободе (он в тот день был,
как я
это называл, «добрый»; тогда с ним можно было говорить о чем угодно).
Как привязанный за ножку жук, я кружился постоянно вокруг любимого флигелька: казалось, остался бы там навсегда… но
это было невозможно; матушка ворчала на меня, иногда сама Зинаида меня прогоняла.
— Да, — повторила она, по-прежнему глядя на меня. —
Это так. Такие же глаза, — прибавила она, задумалась и закрыла лицо руками. — Все мне опротивело, — прошептала она, — ушла бы я на край света, не могу я
это вынести, не могу сладить… И что ждет меня впереди!.. Ах, мне тяжело… боже мой,
как тяжело!
—
Какая уж тут работа! у вас не то на уме. Ну, я не спорю… в ваши годы
это в порядке вещей. Да выбор-то ваш больно неудачен. Разве вы не видите, что
это за дом?
— Эх, молодой человек, молодой человек, — продолжал доктор с таким выражением,
как будто в
этих двух словах заключалось что-то для меня весьма обидное, — где вам хитрить, ведь у вас еще, слава богу, что на душе, то и на лице. А впрочем, что толковать? я бы и сам сюда не ходил, если б (доктор стиснул зубы)… если б я не был такой же чудак. Только вот чему я удивляюсь:
как вы, с вашим умом, не видите, что делается вокруг вас?
— Вот
как, — повторила Зинаида. — Разве жить так весело? оглянитесь-ка кругом… Что — хорошо? Или вы думаете, что я
этого не понимаю, не чувствую? Мне доставляет удовольствие — пить воду со льдом, и вы серьезно можете уверять меня, что такая жизнь стоит того, чтоб не рискнуть ею за миг удовольствия, — я уже о счастии не говорю.
Это надо хорошо описать:
как она тихо встает при лунном свете и
как ее подруги пугаются…
Все мы,
как Полоний в «Гамлете», решили, что облака напоминали именно
эти паруса и что лучшего сравнения никто из нас не приищет.
Не успела Зинаида произнести
эти слова,
как я уже летел вниз, точно кто подтолкнул меня сзади. В стене было около двух сажен вышины. Я пришелся о землю ногами, но толчок был так силен, что я не мог удержаться: я упал и на мгновенье лишился сознанья. Когда я пришел в себя, я, не раскрывая глаз, почувствовал возле себя Зинаиду.
— Милый мой мальчик, — говорила она, наклонясь надо мною — и в голосе ее звучала встревоженная нежность, —
как мог ты
это сделать,
как мог ты послушаться… ведь я люблю тебя… встань.
Зинаида ходила взад и вперед по комнате, всякий раз быстро улыбалась,
как только взглядывала на меня; но мысли ее были далеко, я
это ясно видел…
— Вот
как, — возразил Беловзоров. — Вы
это с ним хотите ездить?
—
Это вас утешает?.. О… о… о… воин! — сказала она наконец,
как бы не найдя другого слова. — А вы, мсьё Вольдемар, поехали ли бы вы с нами?
Все общество было налицо, в полном составе,
как в тот первый, незабвенный для меня вечер: даже Нирмацкий притащился; Майданов пришел в
этот раз раньше всех — он принес новые стихи.
О, что ты сделал?..» — «Ничего!» С
какой жестокой улыбкой я повторил
это: ничего!
Но зато вечером,
как он плакал,
этот самый Отелло, на руках Зинаиды, когда, отыскав его в уголку сада, она спросила его, отчего он так печален? Слезы мои хлынули с такой силой, что она испугалась.
Меня жгло
как огнем в ее присутствии… но к чему мне было знать, что
это был за огонь, на котором я горел и таял, — благо мне было сладко таять и гореть.
Я услал Филиппа — и повалился на постель. Я не зарыдал, не предался отчаянию; я не спрашивал себя, когда и
как все
это случилось; не удивлялся,
как я прежде,
как я давно не догадался, — я даже не роптал на отца… То, что я узнал, было мне не под силу:
это внезапное откровение раздавило меня… Все было кончено. Все цветы мои были вырваны разом и лежали вокруг меня, разбросанные и истоптанные.
Я бродил,
как шальной, — и одного только желал,
как бы поскорее все
это кончилось.
Мы переехали в город. Не скоро я отделался от прошедшего, не скоро принялся за работу. Рана моя медленно заживала; но собственно против отца у меня не было никакого дурного чувства. Напротив: он
как будто еще вырос в моих глазах… пускай психологи объяснят
это противоречие,
как знают. Однажды я шел по бульвару и, к неописанной моей радости, столкнулся с Лушиным. Я его любил за его прямой и нелицемерный нрав, да притом он был мне дорог по воспоминаниям, которые он во мне возбуждал. Я бросился к нему.
«Вот
это любовь, — говорил я себе снова, сидя ночью перед своим письменным столом, на котором уже начали появляться тетради и книги, —
это страсть!..
Как, кажется, не возмутиться,
как снести удар от
какой бы то ни было!.. от самой милой руки! А, видно, можно, если любишь… А я-то… я-то воображал…»
Неточные совпадения
Хлестаков (придвигаясь).Да ведь
это вам кажется только, что близко; а вы вообразите себе, что далеко.
Как бы я был счастлив, сударыня, если б мог прижать вас в свои объятия.
Городничий (дрожа).По неопытности, ей-богу по неопытности. Недостаточность состояния… Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже на чай и сахар. Если ж и были
какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья. Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то
это клевета, ей-богу клевета.
Это выдумали злодеи мои;
это такой народ, что на жизнь мою готовы покуситься.
Бобчинский. Сначала вы сказали, а потом и я сказал. «Э! — сказали мы с Петром Ивановичем. — А с
какой стати сидеть ему здесь, когда дорога ему лежит в Саратовскую губернию?» Да-с. А вот он-то и есть
этот чиновник.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой,
какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай,
какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что
это за жаркое?
Это не жаркое.
Хлестаков (пишет).Ну, хорошо. Отнеси только наперед
это письмо; пожалуй, вместе и подорожную возьми. Да зато, смотри, чтоб лошади хорошие были! Ямщикам скажи, что я буду давать по целковому; чтобы так,
как фельдъегеря, катили и песни бы пели!.. (Продолжает писать.)Воображаю, Тряпичкин умрет со смеху…