— Меня эти сплетни даже не смешат, Евгений Васильевич, и я слишком горда, чтобы позволить им меня беспокоить. Я несчастлива оттого… что нет во мне желания, охоты жить. Вы недоверчиво на меня смотрите, вы думаете: это говорит «аристократка», которая вся в кружевах и сидит на бархатном кресле. Я и не скрываюсь:
я люблю то, что вы называете комфортом, и в то же время я мало желаю жить. Примирите это противоречие как знаете. Впрочем, это все в ваших глазах романтизм.
— Эх, Анна Сергеевна, станемте говорить правду. Со мной кончено. Попал под колесо. И выходит, что нечего было думать о будущем. Старая шутка смерть, а каждому внове. До сих пор не трушу… а там придет беспамятство, и фюить!(Он слабо махнул рукой.) Ну, что ж мне вам сказать…
я любил вас! это и прежде не имело никакого смысла, а теперь подавно. Любовь — форма, а моя собственная форма уже разлагается. Скажу я лучше, что какая вы славная! И теперь вот вы стоите, такая красивая…
Неточные совпадения
— Экой ты чудак! — небрежно перебил Базаров. — Разве ты не знаешь, что на нашем наречии и для нашего брата «неладно» значит «ладно»? Пожива есть, значит. Не сам ли ты сегодня говорил, что она странно вышла замуж, хотя, по мнению моему, выйти за богатого старика — дело ничуть не странное, а, напротив, благоразумное.
Я городским толкам не верю; но
люблю думать, как говорит наш образованный губернатор, что они справедливы.
— Благодарствуйте, что сдержали слово, — начала она, — погостите у
меня: здесь, право, недурно.
Я вас познакомлю с моей сестрою, она хорошо играет на фортепьяно. Вам, мсьё Базаров, это все равно; но вы, мсьё Кирсанов, кажется,
любите музыку; кроме сестры, у
меня живет старушка тетка, да сосед один иногда наезжает в карты играть: вот и все наше общество. А теперь сядем.
Тетушка Анны Сергеевны, княжна Х……
я, худенькая и маленькая женщина с сжатым в кулачок лицом и неподвижными злыми глазами под седою накладкой, вошла и, едва поклонившись гостям, опустилась в широкое бархатное кресло, на которое никто, кроме ее, не имел права садиться. Катя поставила ей скамейку под ноги: старуха не поблагодарила ее, даже не взглянула на нее, только пошевелила руками под желтою шалью, покрывавшею почти все ее тщедушное тело. Княжна
любила желтый цвет: у ней и на чепце были ярко-желтые ленты.
— Да…
я полагаю, что вы постоянно остаетесь на одном месте потому, что вы себя избаловали, потому, что вы очень
любите комфорт, удобства, а ко всему остальному очень равнодушны.
— Прошедшего не воротишь, Анна Сергеевна… а рано или поздно это должно было случиться, следовательно,
мне надобно уехать.
Я понимаю только одно условие, при котором
я бы мог остаться; но этому условию не бывать никогда, ведь вы, извините мою дерзость, не
любите меня и не полюбите никогда?
Но
я не смею при нем выказывать свои чувства, потому что он этого не
любит.
— Да так же. Например,
я:
я придерживаюсь отрицательного направления — в силу ощущения.
Мне приятно отрицать, мой мозг так устроен — и баста! Отчего
мне нравится химия? Отчего ты
любишь яблоки? — тоже в силу ощущения. Это все едино. Глубже этого люди никогда не проникнут. Не всякий тебе это скажет, да и
я в другой раз тебе этого не скажу.
— Ты от Енюши? Знаешь ли,
я боюсь: покойно ли ему спать на диване?
Я Анфисушке велела положить ему твой походный матрасик и новые подушки;
я бы наш пуховик ему дала, да он, помнится, не
любит мягко спать.
— Они
меня все пугают. Говорить — не говорят, а так смотрят мудрено. Да ведь и вы его не
любите. Помните, прежде вы все с ним спорили.
Я и не знаю, о чем у вас спор идет, а вижу, что вы его и так вертите, и так…
— Мало ли отчего! Впрочем, перед кем можете вы быть виноватою? Передо
мной? Это невероятно. Перед другими лицами здесь в доме? Это тоже дело несбыточное. Разве перед братом? Но ведь вы его
любите?
—
Я Николая Петровича всем сердцем
люблю.
—
Я не лгу, Павел Петрович.
Мне Николая Петровича не
любить — да после этого
мне и жить не надо!
—
Я Николая Петровича одного на свете
люблю и век
любить буду! — проговорила с внезапною силой Фенечка, между тем как рыданья так и поднимали ее горло, — а что вы видели, так
я на Страшном суде скажу, что вины моей в том нет и не было, и уж лучше
мне умереть сейчас, коли
меня в таком деле подозревать могут, что
я перед моим благодетелем, Николаем Петровичем…
—
Я не
люблю Гейне, — заговорила Катя, указывая глазами на книгу, которую Аркадий держал в руках, — ни когда он смеется, ни когда он плачет:
я его
люблю, когда он задумчив и грустит.
— Если б
я его очень
любила… Нет, кажется, и тогда бы не пошла.
— Да! Вы сказали: да, Катерина Сергеевна! Что значит это слово? То ли, что
я вас
люблю, что вы
мне верите… Или… или…
я не смею докончить…
Придет ли час моей свободы? // Пора, пора! — взываю к ней; // Брожу над морем, жду погоды, // Маню ветрила кораблей. // Под ризой бурь, с волнами споря, // По вольному распутью моря // Когда ж начну я вольный бег? // Пора покинуть скучный брег // Мне неприязненной стихии, // И средь полуденных зыбей, // Под небом Африки моей, // Вздыхать о сумрачной России, // Где я страдал, где
я любил, // Где сердце я похоронил.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу //
Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но
я,
любя, был глуп и нем.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. //
Люблю ее, мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо
мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, //
Меня стесняет сожаленье; // Простите
мне:
я так
люблю // Татьяну милую мою!
Увы, на разные забавы //
Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, //
Я балы б до сих пор
любил. //
Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; //
Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго
я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, //
Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце
мне.