Неточные совпадения
—
Так вот
как, наконец ты кандидат и домой приехал, — говорил Николай Петрович, потрогивая Аркадия то по плечу, то по колену. — Наконец!
— Что-то на дачу больно похоже будет… а впрочем, это все пустяки.
Какой зато здесь воздух!
Как славно пахнет! Право, мне кажется, нигде в мире
так не пахнет,
как в здешних краях! Да и небо здесь…
«Нет, — подумал Аркадий, — небогатый край этот, не поражает он ни довольством, ни трудолюбием; нельзя, нельзя ему
так остаться, преобразования необходимы… но
как их исполнить,
как приступить?..»
— Ничего не случилось, — отвечал Аркадий, —
так, замешкались немного. Зато мы теперь голодны,
как волки. Поторопи Прокофьича, папаша, а я сейчас вернусь.
— Напрасно ж она стыдится. Во-первых, тебе известен мой образ мыслей (Аркадию очень было приятно произнести эти слова), а во-вторых — захочу ли я хоть на волос стеснять твою жизнь, твои привычки? Притом, я уверен, ты не мог сделать дурной выбор; если ты позволил ей жить с тобой под одною кровлей, стало быть она это заслуживает: во всяком случае, сын отцу не судья, и в особенности я, и в особенности
такому отцу, который,
как ты, никогда и ни в чем не стеснял моей свободы.
— Так-с, так-с. Вот
как вы изволите шутить. Это вы все, стало быть, отвергаете? Положим. Значит, вы верите в одну науку?
— Я уже доложил вам, что ни во что не верю; и что
такое наука — наука вообще? Есть науки,
как есть ремесла, звания; а наука вообще не существует вовсе.
— Что, он всегда у вас
такой? — хладнокровно спросил Базаров у Аркадия,
как только дверь затворилась за обоими братьями.
— Ну, полно, Евгений. Историю моего дяди. Ты увидишь, что он не
такой человек,
каким ты его воображаешь. Он скорее сожаления достоин, чем насмешки.
Павел Петрович Кирсанов воспитывался сперва дома,
так же
как и младший брат его Николай, потом в Пажеском корпусе.
Предчувствуя неизбежную разлуку, он хотел, по крайней мере, остаться ее другом,
как будто дружба с
такою женщиной была возможна…
Нигде время
так не бежит,
как в России; в тюрьме, говорят, оно бежит еще скорей.
Хозяйственные дрязги наводили на него тоску; притом ему постоянно казалось, что Николай Петрович, несмотря на все свое рвение и трудолюбие, не
так принимается за дело,
как бы следовало; хотя указать, в чем собственно ошибается Николай Петрович, он не сумел бы.
Понемногу она стала привыкать к нему, но все еще робела в его присутствии,
как вдруг ее мать, Арина, умерла от холеры. Куда было деваться Фенечке? Она наследовала от своей матери любовь к порядку, рассудительность и степенность; но она была
так молода,
так одинока; Николай Петрович был сам
такой добрый и скромный… Остальное досказывать нечего…
—
Какой ребенок чудесный! — продолжал Базаров. — Не беспокойтесь, я еще никого не сглазил. Что это у него щеки
такие красные? Зубки, что ли, прорезаются?
—
Как тебе не стыдно предполагать во мне
такие мысли! — с жаром подхватил Аркадий. — Я не с этой точки зрения почитаю отца неправым; я нахожу, что он должен бы жениться на ней.
— Точно так-с; но я полагаю, что вы
такого же мнения об аристократах,
как и об аристократишках.
— Это совершенно другой вопрос. Мне вовсе не приходится объяснять вам теперь, почему я сижу сложа руки,
как вы изволите выражаться. Я хочу только сказать, что аристократизм — принсип, а без принсипов жить в наше время могут одни безнравственные или пустые люди. Я говорил это Аркадию на другой день его приезда и повторяю теперь вам. Не
так ли, Николай?
— Нет, нет! — воскликнул с внезапным порывом Павел Петрович, — я не хочу верить, что вы, господа, точно знаете русский народ, что вы представители его потребностей, его стремлений! Нет, русский народ не
такой,
каким вы его воображаете. Он свято чтит предания, он — патриархальный, он не может жить без веры…
—
Так вот
как! — промолвил он странно спокойным голосом. — Нигилизм всему горю помочь должен, и вы, вы наши избавители и герои. Но за что же вы других-то, хоть бы тех же обличителей, честите? Не
так же ли вы болтаете,
как и все?
— Коли раздавят, туда и дорога, — промолвил Базаров. — Только бабушка еще надвое сказала. Нас не
так мало,
как вы полагаете.
— Браво! браво! Слушай, Аркадий… вот
как должны современные молодые люди выражаться! И
как, подумаешь, им не идти за вами! Прежде молодым людям приходилось учиться; не хотелось им прослыть за невежд,
так они поневоле трудились. А теперь им стоит сказать: все на свете вздор! — и дело в шляпе. Молодые люди обрадовались. И в самом деле, прежде они просто были болваны, а теперь они вдруг стали нигилисты.
— Ты уже чересчур благодушен и скромен, — возразил Павел Петрович, — я, напротив, уверен, что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilli, [Старомодно (фр.).] и не имеем той дерзкой самонадеянности… И
такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: «
Какого вина вы хотите, красного или белого?» — «Я имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и с
таким важным лицом,
как будто вся вселенная глядит на него в это мгновенье…
Давно ли он
так же мечтал, поджидая сына на постоялом дворике, а с тех пор уже произошла перемена, уже определились, тогда еще неясные, отношения… и
как!
Представилась ему опять покойница жена, но не
такою,
какою он ее знал в течение многих лет, не домовитою, доброю хозяйкою, а молодою девушкой с тонким станом, невинно-пытливым взглядом и туго закрученною косой над детскою шейкой.
—
Как? Что? Что
такое пятница?
какая пятница?
—
Так для
какого же дьявола вы нас к ней зовете?
Много толковали они о том, что
такое брак — предрассудок или преступление, и
какие родятся люди — одинаковые или нет? и в чем, собственно, состоит индивидуальность?
Народу было пропасть, и в кавалерах не было недостатка; штатские более теснились вдоль стен, но военные танцевали усердно, особенно один из них, который прожил недель шесть в Париже, где он выучился разным залихватским восклицаньям вроде: «Zut», «Ah fichtrrre», «Pst, pst, mon bibi» [«Зют», «Черт возьми», «Пст, пст, моя крошка» (фр.).] и т.п. Он произносил их в совершенстве, с настоящим парижским шиком,и в то же время говорил «si j’aurais» вместо «si j’avais», [Неправильное употребление условного наклонения вместо прошедшего: «если б я имел» (фр.).] «absolument» [Безусловно (фр.).] в смысле: «непременно», словом, выражался на том великорусско-французском наречии, над которым
так смеются французы, когда они не имеют нужды уверять нашу братью, что мы говорим на их языке,
как ангелы, «comme des anges».
— Помилуйте,
как можно… Но в
таком случае позвольте мне пригласить вас на мазурку.
— Извольте, — сказала она и посмотрела на Аркадия не то чтобы свысока, а
так,
как замужние сестры смотрят на очень молоденьких братьев.
Она
так же непринужденно разговаривала с своим танцором,
как и с сановником, тихо поводила головой и глазами и раза два тихо засмеялась.
Нос у ней был немного толст,
как почти у всех русских, и цвет кожи не был совершенно чист; со всем тем Аркадий решил, что он еще никогда не встречал
такой прелестной женщины.
Аркадий принялся говорить о «своем приятеле». Он говорил о нем
так подробно и с
таким восторгом, что Одинцова обернулась к нему и внимательно на него посмотрела. Между тем мазурка приближалась к концу. Аркадию стало жалко расстаться с своей дамой: он
так хорошо провел с ней около часа! Правда, он в течение всего этого времени постоянно чувствовал,
как будто она к нему снисходила,
как будто ему следовало быть ей благодарным… но молодые сердца не тяготятся этим чувством.
— Воображаю,
как ты меня расписывал! Впрочем, ты поступил хорошо. Вези меня. Кто бы она ни была — просто ли губернская львица или «эманципе» вроде Кукшиной, только у ней
такие плечи,
каких я не видывал давно.
—
Какой гранжанр! [Высший, торжественный стиль (фр. grand genre).] — заметил Базаров, — кажется, это
так по-вашему называется? Герцогиня, да и полно.
— А все-таки избаловала она себя; ох,
как избаловала себя эта барыня!
—
Как это вы успели меня узнать
так скоро? Я, во-первых, нетерпелива и настойчива, спросите лучше Катю; а во-вторых, я очень легко увлекаюсь.
— И так-таки у вас ни капельки художественного смысла нет? — промолвила она, облокотясь на стол и этим самым движением приблизив свое лицо к Базарову. —
Как же вы это без него обходитесь?
— Во-первых, на это существует жизненный опыт; а во-вторых, доложу вам, изучать отдельные личности не стоит труда. Все люди друг на друга похожи
как телом,
так и душой; у каждого из нас мозг, селезенка, сердце, легкие одинаково устроены; и
так называемые нравственные качества одни и те же у всех: небольшие видоизменения ничего не значат. Достаточно одного человеческого экземпляра, чтобы судить обо всех других. Люди, что деревья в лесу; ни один ботаник не станет заниматься каждою отдельною березой.
Базаров говорил все это с
таким видом,
как будто в то же время думал про себя: «Верь мне или не верь, это мне все едино!» Он медленно проводил своими длинными пальцами по бакенбардам, а глаза его бегали по углам.
Базаров ворчал; но и ему и Аркадию оттого и жилось
так легко у Одинцовой, что все в ее доме «катилось
как по рельсам».
Одинцова была к ней довольно равнодушна,
так же
как и Базаров.
— Помилуйте, батюшка,
как можно! — залепетал Тимофеич (он вспомнил строгий наказ, полученный от барина при отъезде). — В город по господским делам ехали да про вашу милость услыхали,
так вот и завернули по пути, то есть — посмотреть на вашу милость… а то
как же можно беспокоить!
Вечером того же дня Одинцова сидела у себя в комнате с Базаровым, а Аркадий расхаживал по зале и слушал игру Кати. Княжна ушла к себе наверх; она вообще терпеть не могла гостей, и в особенности этих «новых оголтелых»,
как она их называла. В парадных комнатах она только дулась; зато у себя, перед своею горничной, она разражалась иногда
такою бранью, что чепец прыгал у ней на голове вместе с накладкой. Одинцова все это знала.
— В самом деле? Ну, теперь я понимаю, почему мы сошлись с вами; ведь и вы
такой же,
как я.
— Позади меня уже
так много воспоминаний: жизнь в Петербурге, богатство, потом бедность, потом смерть отца, замужество, потом заграничная поездка,
как следует…
— Вы говорите
так, — начала она, —
как будто все это испытали.
Она встала и направилась к дверям. Княжна посмотрела вокруг с
таким выражением,
как бы желала сказать: «Посмотрите, посмотрите,
как я изумляюсь!» — и опять уставилась на Аркадия, но он возвысил голос и, переглянувшись с Катей, возле которой сидел, продолжал чтение.
— Перестаньте! Возможно ли, чтобы вы удовольствовались
такою скромною деятельностью, и не сами ли вы всегда утверждаете, что для вас медицина не существует. Вы — с вашим самолюбием — уездный лекарь! Вы мне отвечаете
так, чтобы отделаться от меня, потому что вы не имеете никакого доверия ко мне. А знаете ли, Евгений Васильич, что я умела бы понять вас: я сама была бедна и самолюбива,
как вы; я прошла, может быть, через
такие же испытания,
как и вы.