Неточные совпадения
«Нет, — подумал Аркадий, — небогатый край этот, не поражает он
ни довольством,
ни трудолюбием; нельзя, нельзя ему так остаться, преобразования необходимы… но
как их исполнить,
как приступить?..»
— Напрасно ж она стыдится. Во-первых, тебе известен мой образ мыслей (Аркадию очень было приятно произнести эти слова), а во-вторых — захочу ли я хоть на волос стеснять твою жизнь, твои привычки? Притом, я уверен, ты не мог сделать дурной выбор; если ты позволил ей жить с тобой под одною кровлей, стало быть она это заслуживает: во всяком случае, сын отцу не судья, и в особенности я, и в особенности такому отцу, который,
как ты, никогда и
ни в чем не стеснял моей свободы.
— Нет, не все равно. Нигилист — это человек, который не склоняется
ни перед
какими авторитетами, который не принимает
ни одного принципа на веру,
каким бы уважением
ни был окружен этот принцип.
— Я уже доложил вам, что
ни во что не верю; и что такое наука — наука вообще? Есть науки,
как есть ремесла, звания; а наука вообще не существует вовсе.
— Да, — проговорил он,
ни на кого не глядя, — беда пожить этак годков пять в деревне, в отдалении от великих умов!
Как раз дурак дураком станешь. Ты стараешься не забыть того, чему тебя учили, а там — хвать! — оказывается, что все это вздор, и тебе говорят, что путные люди этакими пустяками больше не занимаются и что ты, мол, отсталый колпак. [Отсталый колпак — в то время старики носили ночные колпаки.] Что делать! Видно, молодежь, точно, умнее нас.
Как отравленный, бродил он с места на место; он еще выезжал, он сохранил все привычки светского человека; он мог похвастаться двумя-тремя новыми победами; но он уже не ждал ничего особенного
ни от себя,
ни от других и ничего не предпринимал.
Она говорила и двигалась очень развязно и в то же время неловко: она, очевидно, сама себя считала за добродушное и простое существо, и между тем что бы она
ни делала, вам постоянно казалось, что она именно это-то и не хотела сделать; все у ней выходило,
как дети говорят, — нарочно, то есть не просто, не естественно.
— Воображаю,
как ты меня расписывал! Впрочем, ты поступил хорошо. Вези меня. Кто бы она
ни была — просто ли губернская львица или «эманципе» вроде Кукшиной, только у ней такие плечи,
каких я не видывал давно.
— И так-таки у вас
ни капельки художественного смысла нет? — промолвила она, облокотясь на стол и этим самым движением приблизив свое лицо к Базарову. —
Как же вы это без него обходитесь?
— Во-первых, на это существует жизненный опыт; а во-вторых, доложу вам, изучать отдельные личности не стоит труда. Все люди друг на друга похожи
как телом, так и душой; у каждого из нас мозг, селезенка, сердце, легкие одинаково устроены; и так называемые нравственные качества одни и те же у всех: небольшие видоизменения ничего не значат. Достаточно одного человеческого экземпляра, чтобы судить обо всех других. Люди, что деревья в лесу;
ни один ботаник не станет заниматься каждою отдельною березой.
Катя всегда сжималась под зорким взглядом сестры, а Аркадий,
как оно и следует влюбленному человеку, вблизи своего предмета уже не мог обращать внимание
ни на что другое; но хорошо ему было с одной Катей.
Уж
как вы там
ни хитрите, господа молодые, а все-таки старик Парацельский святую правду изрек: in herbis, verbis et lapidibus…
(Библ.)] а об устрицах говорила не иначе,
как с содроганием; любила покушать — и строго постилась; спала десять часов в сутки — и не ложилась вовсе, если у Василия Ивановича заболевала голова; не прочла
ни одной книги, кроме «Алексиса, или Хижины в лесу», [«Алексис, или Хижина в лесу» — сентиментально-нравоучительный роман французского писателя Дюкре-Дюминиля (1761–1819).
Сына своего она любила и боялась несказанно; управление имением предоставила Василию Ивановичу — и уже не входила
ни во что: она охала, отмахивалась платком и от испуга подымала брови все выше и выше,
как только ее старик начинал толковать о предстоявших преобразованиях и о своих планах.
— Клевета? Эка важность! Вот вздумал
каким словом испугать!
Какую клевету
ни взведи на человека, он, в сущности, заслуживает в двадцать раз хуже того.
Но
ни тому,
ни другому не спалось. Какое-то почти враждебное чувство охватывало сердца обоих молодых людей. Минут пять спустя они открыли глаза и переглянулись молча.
— Нет! — говорил он на следующий день Аркадию, — уеду отсюда завтра. Скучно; работать хочется, а здесь нельзя. Отправлюсь опять к вам в деревню; я же там все свои препараты оставил. У вас, по крайней мере, запереться можно. А то здесь отец мне твердит: «Мой кабинет к твоим услугам — никто тебе мешать не будет»; а сам от меня
ни на шаг. Да и совестно как-то от него запираться. Ну и мать тоже. Я слышу,
как она вздыхает за стеной, а выйдешь к ней — и сказать ей нечего.
Он, что сокол: захотел — прилетел, захотел — улетел; а мы с тобой,
как опенки на дупле, сидим рядком и
ни с места.
— А вот извольте выслушать. В начале вашего пребывания в доме моего брата, когда я еще не отказывал себе в удовольствии беседовать с вами, мне случалось слышать ваши суждения о многих предметах; но, сколько мне помнится,
ни между нами,
ни в моем присутствии речь никогда не заходила о поединках, о дуэли вообще. Позвольте узнать,
какое ваше мнение об этом предмете?
— То есть вы хотите сказать, если я только вас понял, что
какое бы
ни было ваше теоретическое воззрение на дуэль, на практике вы бы не позволили оскорбить себя, не потребовав удовлетворения?
Скверно! — решил он наконец, — скверно, с
какой стороны
ни посмотри.
— Фенечка! — сказал он каким-то чудным шепотом, — любите, любите моего брата! Он такой добрый, хороший человек! Не изменяйте ему
ни для кого на свете, не слушайте ничьих речей! Подумайте, что может быть ужаснее,
как любить и не быть любимым! Не покидайте никогда моего бедного Николая!
— Не находите ли вы, — начал Аркадий, — что ясень по-русски очень хорошо назван:
ни одно дерево так легко и ясно не сквозит на воздухе,
как он.
— Довольно и так, — повторил за Катей Аркадий. — Да, да, — продолжал он, — вы недаром одной крови с Анной Сергеевной; вы так же самостоятельны,
как она; но вы более скрытны. Вы, я уверен,
ни за что первая не выскажете своего чувства,
как бы оно
ни было сильно и свято…
Так люди на пароходе, в море, разговаривают и смеются беззаботно,
ни дать
ни взять,
как на твердой земле; но случись малейшая остановка, появись малейший признак чего-нибудь необычайного, и тотчас же на всех лицах выступит выражение особенной тревоги, свидетельствующее о постоянном сознании постоянной опасности.
— Вы знаете, что не это было причиною нашей размолвки. Но
как бы то
ни было, мы не нуждались друг в друге, вот главное; в нас слишком много было…
как бы это сказать… однородного. Мы это не сразу поняли. Напротив, Аркадий…
— Меня вы забудете, — начал он опять, — мертвый живому не товарищ. Отец вам будет говорить, что вот, мол,
какого человека Россия теряет… Это чепуха; но не разуверяйте старика. Чем бы дитя
ни тешилось… вы знаете. И мать приласкайте. Ведь таких людей,
как они, в вашем большом свете днем с огнем не сыскать… Я нужен России… Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник… мясо продает… мясник… постойте, я путаюсь… Тут есть лес…
Неточные совпадения
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу.
Как сурова! // Его не видят, с ним
ни слова; // У!
как теперь окружена // Крещенским холодом она! //
Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице лишь гнева след…
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы
ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят
ни страстей, //
Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы…
как ножки их.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько
ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы,
какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много дней.
Какие б чувства
ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! // В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды я много подмешал.