Неточные совпадения
— Я здесь с коляской, но и для твоего тарантаса
есть тройка, — хлопотливо говорил Николай Петрович, между тем
как Аркадий
пил воду из железного ковшика, принесенного хозяйкой постоялого двора, а Базаров закурил трубку и подошел к ямщику, отпрягавшему лошадей, — только коляска двухместная, и вот я не знаю,
как твой приятель…
— Слышь, Митюха, — подхватил другой, тут же стоявший ямщик с руками, засунутыми в задние прорехи тулупа, — барин-то тебя
как прозвал? Толстобородый и
есть.
— Полагать надо, что в город. В кабак, — прибавил он презрительно и слегка наклонился к кучеру,
как бы ссылаясь на него. Но тот даже не пошевельнулся: это
был человек старого закала, не разделявший новейших воззрений.
— Что-то на дачу больно похоже
будет… а впрочем, это все пустяки.
Какой зато здесь воздух!
Как славно пахнет! Право, мне кажется, нигде в мире так не пахнет,
как в здешних краях! Да и небо здесь…
На вид ему
было лет сорок пять: его коротко остриженные седые волосы отливали темным блеском,
как новое серебро; лицо его, желчное, но без морщин, необыкновенно правильное и чистое, словно выведенное тонким и легким резцом, являло следы красоты замечательной: особенно хороши
были светлые, черные, продолговатые глаза.
— А вот на что, — отвечал ему Базаров, который владел особенным уменьем возбуждать к себе доверие в людях низших, хотя он никогда не потакал им и обходился с ними небрежно, — я лягушку распластаю да посмотрю, что у нее там внутри делается; а так
как мы с тобой те же лягушки, только что на ногах ходим, я и
буду знать, что и у нас внутри делается.
— Напрасно ж она стыдится. Во-первых, тебе известен мой образ мыслей (Аркадию очень
было приятно произнести эти слова), а во-вторых — захочу ли я хоть на волос стеснять твою жизнь, твои привычки? Притом, я уверен, ты не мог сделать дурной выбор; если ты позволил ей жить с тобой под одною кровлей, стало
быть она это заслуживает: во всяком случае, сын отцу не судья, и в особенности я, и в особенности такому отцу, который,
как ты, никогда и ни в чем не стеснял моей свободы.
— Мы познакомились, отец! — воскликнул он с выражением какого-то ласкового и доброго торжества на лице. — Федосья Николаевна, точно, сегодня не совсем здорова и придет попозже. Но
как же ты не сказал мне, что у меня
есть брат? Я бы уже вчера вечером его расцеловал,
как я сейчас расцеловал его.
Аркадий подошел к дяде и снова почувствовал на щеках своих прикосновение его душистых усов. Павел Петрович присел к столу. На нем
был изящный утренний, в английском вкусе, костюм; на голове красовалась маленькая феска. Эта феска и небрежно повязанный галстучек намекали на свободу деревенской жизни; но тугие воротнички рубашки, правда, не белой, а пестренькой,
как оно и следует для утреннего туалета, с обычною неумолимостью упирались в выбритый подбородок.
— Нет, не все равно. Нигилист — это человек, который не склоняется ни перед
какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру,
каким бы уважением ни
был окружен этот принцип.
— Несколько видоизмененная цитата из «Горя от ума» Грибоедова (действие II, явл. V).] а мы только любоваться вами
будем, господа…
как бишь?
— Да. Прежде
были гегелисты, а теперь нигилисты. Посмотрим,
как вы
будете существовать в пустоте, в безвоздушном пространстве; а теперь позвони-ка, пожалуйста, брат, Николай Петрович, мне пора
пить мой какао.
Казалось, ей и совестно
было, что она пришла, и в то же время она
как будто чувствовала, что имела право прийти.
— Вот
как, — промолвил Павел Петрович и, словно засыпая, чуть-чуть приподнял брови. — Вы, стало
быть, искусства не признаете?
— Так-с, так-с. Вот
как вы изволите шутить. Это вы все, стало
быть, отвергаете? Положим. Значит, вы верите в одну науку?
Она
была удивительно сложена; ее коса золотого цвета и тяжелая,
как золото, падала ниже колен, но красавицей ее никто бы не назвал; во всем ее лице только и
было хорошего, что глаза, и даже не самые глаза — они
были невелики и серы, — но взгляд их, быстрый и глубокий, беспечный до удали и задумчивый до уныния, — загадочный взгляд.
Предчувствуя неизбежную разлуку, он хотел, по крайней мере, остаться ее другом,
как будто дружба с такою женщиной
была возможна…
— Вот видишь ли, Евгений, — промолвил Аркадий, оканчивая свой рассказ, —
как несправедливо ты судишь о дяде! Я уже не говорю о том, что он не раз выручал отца из беды, отдавал ему все свои деньги, — имение, ты, может
быть, не знаешь, у них не разделено, — но он всякому рад помочь и, между прочим, всегда вступается за крестьян; правда, говоря с ними, он морщится и нюхает одеколон…
— Может
быть, только у него сердце предоброе. И он далеко не глуп.
Какие он мне давал полезные советы… особенно… особенно насчет отношений к женщинам.
— Воспитание? — подхватил Базаров. — Всякий человек сам себя воспитать должен — ну хоть
как я, например… А что касается до времени — отчего я от него зависеть
буду? Пускай же лучше оно зависит от меня. Нет, брат, это все распущенность, пустота! И что за таинственные отношения между мужчиной и женщиной? Мы, физиологи, знаем,
какие это отношения. Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться,
как ты говоришь, загадочному взгляду? Это все романтизм, чепуха, гниль, художество. Пойдем лучше смотреть жука.
Аркадий сказал правду: Павел Петрович не раз помогал своему брату; не раз, видя,
как он бился и ломал себе голову, придумывая,
как бы извернуться, Павел Петрович медленно подходил к окну и, засунув руки в карманы, бормотал сквозь зубы: «Mais je puis vous donner de l'argent», [Но я могу дать тебе денег (фр.).] — и давал ему денег; но в этот день у него самого ничего не
было, и он предпочел удалиться.
— Н… нет, — произнес с запинкой Николай Петрович и потер себе лоб. — Надо
было прежде… Здравствуй, пузырь, — проговорил он с внезапным оживлением и, приблизившись к ребенку, поцеловал его в щеку; потом он нагнулся немного и приложил губы к Фенечкиной руке, белевшей,
как молоко, на красной рубашечке Мити.
— Николай Петрович! что вы это? — пролепетала она и опустила глаза, потом тихонько подняла их… Прелестно
было выражение ее глаз, когда она глядела
как бы исподлобья да посмеивалась ласково и немножко глупо.
Понемногу она стала привыкать к нему, но все еще робела в его присутствии,
как вдруг ее мать, Арина, умерла от холеры. Куда
было деваться Фенечке? Она наследовала от своей матери любовь к порядку, рассудительность и степенность; но она
была так молода, так одинока; Николай Петрович
был сам такой добрый и скромный… Остальное досказывать нечего…
— Вот
как мы с тобой, — говорил в тот же день, после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у него в кабинете: — в отставные люди попали, песенка наша спета. Что ж? Может
быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Аркадием, а выходит, что я остался назади, он ушел вперед, и понять мы друг друга не можем.
Личность, милостивый государь, — вот главное; человеческая личность должна
быть крепка,
как скала, ибо на ней все строится.
—
Как ничего не доказывает? — пробормотал изумленный Павел Петрович. — Стало
быть, вы идете против своего народа?
— Браво! браво! Слушай, Аркадий… вот
как должны современные молодые люди выражаться! И
как, подумаешь, им не идти за вами! Прежде молодым людям приходилось учиться; не хотелось им прослыть за невежд, так они поневоле трудились. А теперь им стоит сказать: все на свете вздор! — и дело в шляпе. Молодые люди обрадовались. И в самом деле, прежде они просто
были болваны, а теперь они вдруг стали нигилисты.
— Вот и изменило вам хваленое чувство собственного достоинства, — флегматически заметил Базаров, между тем
как Аркадий весь вспыхнул и засверкал глазами. — Спор наш зашел слишком далеко… Кажется, лучше его прекратить. А я тогда
буду готов согласиться с вами, — прибавил он вставая, — когда вы представите мне хоть одно постановление в современном нашем быту, в семейном или общественном, которое бы не вызывало полного и беспощадного отрицания.
— Ты уже чересчур благодушен и скромен, — возразил Павел Петрович, — я, напротив, уверен, что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может
быть, несколько устарелым языком, vieilli, [Старомодно (фр.).] и не имеем той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: «
Какого вина вы хотите, красного или белого?» — «Я имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и с таким важным лицом,
как будто вся вселенная глядит на него в это мгновенье…
«
Как хорошо, боже мой!» — подумал Николай Петрович, и любимые стихи пришли
было ему на уста; он вспомнил Аркадия, «Stoff und Kraft» — и умолк, но продолжал сидеть, продолжал предаваться горестной и отрадной игре одиноких дум.
Она стала его женой, он
был счастлив,
как немногие на земле…
Она говорила и двигалась очень развязно и в то же время неловко: она, очевидно, сама себя считала за добродушное и простое существо, и между тем что бы она ни делала, вам постоянно казалось, что она именно это-то и не хотела сделать; все у ней выходило,
как дети говорят, — нарочно, то
есть не просто, не естественно.
—
Как? Вы, стало
быть, разделяете мнение Прудона? [Прудон Пьер Жозеф (1809–1865) — французский публицист, экономист и социолог, один из основателей анархизма; противник эмансипации женщин. Маркс подверг уничтожающей критике реакционные взгляды Прудона.]
Народу
было пропасть, и в кавалерах не
было недостатка; штатские более теснились вдоль стен, но военные танцевали усердно, особенно один из них, который прожил недель шесть в Париже, где он выучился разным залихватским восклицаньям вроде: «Zut», «Ah fichtrrre», «Pst, pst, mon bibi» [«Зют», «Черт возьми», «Пст, пст, моя крошка» (фр.).] и т.п. Он произносил их в совершенстве, с настоящим парижским шиком,и в то же время говорил «si j’aurais» вместо «si j’avais», [Неправильное употребление условного наклонения вместо прошедшего: «если б я имел» (фр.).] «absolument» [Безусловно (фр.).] в смысле: «непременно», словом, выражался на том великорусско-французском наречии, над которым так смеются французы, когда они не имеют нужды уверять нашу братью, что мы говорим на их языке,
как ангелы, «comme des anges».
Нос у ней
был немного толст,
как почти у всех русских, и цвет кожи не
был совершенно чист; со всем тем Аркадий решил, что он еще никогда не встречал такой прелестной женщины.
Аркадий принялся говорить о «своем приятеле». Он говорил о нем так подробно и с таким восторгом, что Одинцова обернулась к нему и внимательно на него посмотрела. Между тем мазурка приближалась к концу. Аркадию стало жалко расстаться с своей дамой: он так хорошо провел с ней около часа! Правда, он в течение всего этого времени постоянно чувствовал,
как будто она к нему снисходила,
как будто ему следовало
быть ей благодарным… но молодые сердца не тяготятся этим чувством.
— Воображаю,
как ты меня расписывал! Впрочем, ты поступил хорошо. Вези меня. Кто бы она ни
была — просто ли губернская львица или «эманципе» вроде Кукшиной, только у ней такие плечи,
каких я не видывал давно.
— Экой ты чудак! — небрежно перебил Базаров. — Разве ты не знаешь, что на нашем наречии и для нашего брата «неладно» значит «ладно»? Пожива
есть, значит. Не сам ли ты сегодня говорил, что она странно вышла замуж, хотя, по мнению моему, выйти за богатого старика — дело ничуть не странное, а, напротив, благоразумное. Я городским толкам не верю; но люблю думать,
как говорит наш образованный губернатор, что они справедливы.
По лицу Анны Сергеевны трудно
было догадаться,
какие она испытывала впечатления: оно сохраняло одно и то же выражение, приветливое, тонкое; ее прекрасные глаза светились вниманием, но вниманием безмятежным.
— Анна Сергеевна просят вас пожаловать к ним через полчаса, — доложил дворецкий. — Не
будет ли от вас покамест
каких приказаний?
Одинцова произнесла весь этот маленький спич [Спич (англ.) — речь, обычно застольная, по поводу какого-либо торжества.] с особенною отчетливостью, словно она наизусть его выучила; потом она обратилась к Аркадию. Оказалось, что мать ее знавала Аркадиеву мать и
была даже поверенною ее любви к Николаю Петровичу. Аркадий с жаром заговорил о покойнице; а Базаров между тем принялся рассматривать альбомы. «
Какой я смирненький стал», — думал он про себя.
— Нет,
есть:
как между больным и здоровым. Легкие у чахоточного не в том положении,
как у нас с вами, хоть устроены одинаково. Мы приблизительно знаем, отчего происходят телесные недуги; а нравственные болезни происходят от дурного воспитания, от всяких пустяков, которыми сызмала набивают людские головы, от безобразного состояния общества, одним словом. Исправьте общество, и болезней не
будет.
Катя всегда сжималась под зорким взглядом сестры, а Аркадий,
как оно и следует влюбленному человеку, вблизи своего предмета уже не мог обращать внимание ни на что другое; но хорошо ему
было с одной Катей.
Напротив, с Катей Аркадий
был как дома; он обращался с ней снисходительно, не мешал ей высказывать впечатления, возбужденные в ней музыкой, чтением повестей, стихов и прочими пустяками, сам не замечая или не сознавая, что эти пустяки и его занимали.
Одинцова
была к ней довольно равнодушна, так же
как и Базаров.
Базаров перестал говорить с Аркадием об Одинцовой, перестал даже бранить ее «аристократические замашки»; правда, Катю он хвалил по-прежнему и только советовал умерять в ней сентиментальные наклонности, но похвалы его
были торопливы, советы сухи, и вообще он с Аркадием беседовал гораздо меньше прежнего… он
как будто избегал,
как будто стыдился его…
Базаров
был великий охотник до женщин и до женской красоты, но любовь в смысле идеальном, или,
как он выражался, романтическом, называл белибердой, непростительною дурью, считал рыцарские чувства чем-то вроде уродства или болезни и не однажды выражал свое удивление, почему не посадили в желтый дом [Желтый дом — первая психиатрическая больница в Москве.]
— Помилуйте, батюшка,
как можно! — залепетал Тимофеич (он вспомнил строгий наказ, полученный от барина при отъезде). — В город по господским делам ехали да про вашу милость услыхали, так вот и завернули по пути, то
есть — посмотреть на вашу милость… а то
как же можно беспокоить!
—
Как зачем? разве вам у меня не весело? Или вы думаете, что об вас здесь жалеть не
будут?